Виктор Добросоцкий – Театр жизни (страница 6)

– Чей ребенок Георгий? – удивлялся незнакомец

– Я сам и есть Ребенок – пояснял с удовольствием, забавляясь, директор театра.

– Какой же Вы ребенок? Вы меня разыгрываете! Вы взрослый человек. По сравнению с Вами я ребенок.

Спорящий был абсолютно прав в своих сомнениях. Назвать Георгия ребенком было невозможно. Ему было 45 лет и двадцать из них от отслужил в театре – сначала актером и вот уже три года совмещал творческую и административную деятельность. Волосы Георгия покинули его большую неровную голову, недожив до тридцати лет. Маленькие зеленые глаза, большой рот с пухлыми губами и нос картошкой придавали его внешности крестьянский колорит и детскую наивность. Двухметровый исполинский рост и крупная телесная фактура делали его образ даже слегка сказочно демоническим.

В театре его недолюбливали из-за жены Полины – молодой двадцатипятилетней красавицы, которая по понятным причинам сразу после замужества сделала стремительный рывок от невидимых ролей «шаги за сценой» на главные и стала, в одночасье, как Золушка, ведущей актрисой театра. «Ночная кукушка лучше дневной» – судачили недоброжелатели. Все актеры в театрах всегда скрытные и явные конкуренты и самая острая болезненная сфера, порождающая конфликты – это распределение ролей на премьеры. Вольтер на эту тему как-то сгоряча изрек: «Зависть – это яд для сердца», но противоядия в актерской среде до сегодняшнего дня так и не нашли.

Степан сразу после разговора с Евдокимом, не глядя в репертуар театра, написал заявление на внеочередной отпуск без содержания на месяц, и тем самым грозил оставить детей, Деда Мороза и Снегурочку без верного Рудольфа. Возникала комичная ситуация, когда сани с подарками для детей придется тащить в упряжке самому Деду Морозу, который имея болезненную отдышку из-за прогрессирующего ожирения на это категорически не был согласен. Но Степану в данный момент было глубоко наплевать на театр, на разжиревших Деда Мороза и Снегурочку и, в конечном счете, и на кудымкарских детей – впереди маячила слава московского актера за которую он готов был принести любые жертвы. Недаром говорят, что карьеристские комплексы не только тюрьма для души, но и колыбель для произрастания зла. Об этом Степан думать сейчас не собирался. Он шел к своей жизненной цели напролом.

***

Войдя в маленький директорский кабинет, Степан увидел, как сидя в потертом кожаном кресле, Ребенок, не обращая внимания на него, внимательно читает какую-то важную бумагу. Присмотревшись повнимательнее, Степан узнал в ней, по неаккуратно вырванному тетрадному листу, свое заявление на отпуск.

– Как же так все бросить и уехать в высокий сезон отдыхать, когда детишки ждут Деда Мороза, Снегурочку, Рудольфа, подарков. Украсть у детей счастье! Вот как это называется. Это, не побоюсь сказать актерское преступление! – не поздоровавшись и не сдерживая своего возмущения, на повышенных тонах, произнес директор, презрительно глядя в сторону окна.

– Георгий Николаевич…– начал мягким спокойным голосом Степан, но его перебил возмущенный крик шефа.

– Сколько можно повторять не третируйте меня моим отчеством! Называйте меня по-товарищески Георгий. Во- первых, я действующий актер, во-вторых я не старик – мы с Вами одного поколения и в-третьих – Вы плохо воспитаны, если не знаете, что человека нужно называть так, как он Вам представился при знакомстве. С чего вдруг я стал через три года Николаевичем? У меня молодая жена и не гоже меня старить перед ней. Это не порядочно! Не по -мужски! – на одном дыхании произнес Ребенок.

– Георгий, простите. Я не хотел Вас обидеть. У моего Рудольфа нет слов в этом спектакле. Я просто тащу сани с двумя толстяками…

– Что Вы мне тычете этими толстяками. Сядьте хоть на день на мое директорское место. Мне зарплату нужно всем вам артистам платить аккуратно и в срок, вне зависимости – толстяк ты или герой любовник. А где я наберу театральную нагрузку нашим толстякам кроме детских новогодних представлений? Премьера «Три толстяка» осенью с треском провалилась, сам знаешь какой позор был. А сейчас толстяки так разжирели, что уже в свой осенний реквизит толстяков влезть не могут. Скажи спасибо, что я третьего- самого главного толстяка, для компании тебе в сани не усадил. Их бы тогда дюжина оленей с места не сдвинула…

– Пусть главный толстяк Рудольфа играет. Быстро похудеет за праздники, – пошутил Степан, чтобы понизить градус полемики. – В конце концов любого грузчика с рынка можно взять по договору возить сани с толстяками. Любой за бутылку согласится, – уже серьезно предложил наш герой.

– Это что за преступная позиция по отношению к театральному мастерству! Актер должен донести характер своего героя будь то олень, червячок или волшебный камень. В этом загадка настоящего искусства – играть без слов. Со словами любой актёришка сыграет, а без слов только великий актер.

– Поймите же Вы и меня! – прервал демагогию Ребенка Степан. – Мне нужно лететь в Москву. У меня появился шанс исполнить мою мечту – служить в Московском театре. – убедительно начал Степан свой, заранее подготовленный спич, но снова был беспардонно остановлен визгливым воплем директора.

– Шанс! Шанс! Шанс есть везде, кроме счастья в Иваново, если ты гей. Москва, Москва…У меня в театре ты получишь заслуженного артиста России в сто раз быстрее, чем в любом московском театре. Я тебе Степан помогу. Ты молод, талантлив. Я тебя собирался вводить в пять новых пьес в следующем году. Ты знаешь коми-пермяцкий язык, а это значит все дороги тебе открыты в национальные театры стран финно-угорской языковой группы. Что еще надо артисту? Шанс не бывает единственным в жизни. Это юношеские страхи. Так что забирай свое заявление и за работу. Дед Мороз и Снегурочка верят в тебя. Загадывай желание, и оно непременно сбудется. Никуда твои шансы от тебя не денутся, – завершил Георгий длинную тираду, выдохнув тяжело из себя воздух и протянул Степану его заявление. Наш герой не шелохнулся и всем своим видом демонстрировал свою решимость.

– Самолет у меня завтра утром. Я не собирался с Вами обсуждать свой отъезд в Москву. Это вопрос решенный. Я хотел подписать заявление на отпуск или если Вы возражаете, то на увольнение. Я его тоже на всякий случай подготовил, – Степан протянул второе заявление директору.

– С теми людьми, кто не ценит добра, кто проявляет такую вопиющую неблагодарность, как Вы, Степан, я прощаюсь навсегда, но Вам, как молодому человеку я великодушно даю, как Вы выразились, шанс, – Георгий молча подписал заявление на отпуск и снова с оттенком актерского эпатажа громко и тяжело вздохнул, и посмотрел в окно, как будто он был сейчас на сцене в переполненном зрителями зале и ждал финальных аплодисментов.

***

Москва встречала Степана декабрьским умеренным бодрящим морозом, снегом, сереющим от грязи на обочинах дорог, и неповторимым запахом праздника – наступающего Нового года. Этот запах помнит любой русский с детства. Но у каждого человека он неповторимо свой – запах апельсинов, мандаринов, глинтвейна, елки, оливье, шампанского, гари от бенгальских огней и сгоревших петард…. Иногда все эти запахи невероятным образом смешиваются друг с другом, вылетая на свободу из сумок москвичей, из продуктовых магазинов, ресторанов, из окон домов, превращаясь в неповторимый радостный аромат предпраздничной суеты, сливаясь с гомоном возбужденных торговцев, охваченных радостью и предвкушением долгожданных барышей с наивных горожан, ставшими детьми на время ожидания Нового года. Как это не странно зимняя предновогодняя суета не утомляет москвичей, а напротив вызывает в них невероятную потребность в душевном тепле и надежду на волшебные изменения жизни к лучшему.

" Этот Новый год перевернет мою жизнь. Я в этом уверен." – подумал Степан и сам себе улыбнулся. Ему показалось, что с первой минуты, как он ступил на столичную землю, вера в счастливое будущее в этой пока ещё чужой, но радостной предпраздничной Москве стала согревать его изнутри невидимыми лучами наивной надежды.

Прервал его мысли громкий окрик молодого человека из толпы встречающих.

– Степушка! Что ж ты не сообщил номер рейса из Перми? Мне пришлось администрацию аэропорта напрягать, чтобы узнать твой рейс. Я же тебя решил встретить по-московски, гостеприимно. Девушка может уехать из деревни, а деревня из девушки никогда. Периферия ты, Степушка, периферия. Да и я периферия! Одни комплексы и никакой доброжелательности и ответственности друг перед другом,– весело, хотя и немного театрально произнес Евдоким Привалов и обнял Степана. Степан сразу узнал своего знакомого по фотографии с институтской доски почета, и немного растерялся от такого натиска дружелюбия от незнакомого человека.

" Как он меня узнал? " – удивился про себя Степан. – Ах да! Соцсети, болван! – догадался через секунду наш герой. Он не хотел, чтобы его встречали в аэропорту. Степан жаждал сохранить полную свободу, наполненную достоинством и независимостью, и только по заселении в гостиницу собирался звонить Евдокиму, чтобы договориться о встрече. Ан нет, тот исхитрился таки встретить в аэропорту и продемонстрировать свое столичное превосходство над периферией.

– Я в фейсбуке твои свежие фотки посмотрел. Соцсети это великое дело, брат. Это Москва и здесь можно заблудиться в водовороте пороков и страстей и самое главное легко себя потерять, – прочитав мысли Степана, все так же весело с легким налетом пафоса и философии поучительно произнес Евдоким, – ну и напротив можно найти себя и стать великим. Ты же мечтаешь в глубине души стать великим? – зачем то подняв указательный палец правой руки в небо, таинственно прошептал Привалов, и громко рассмеялся.