Виктор Бороздин – На льдине - в неизвестность (страница 4)

Пять часов лета, и позади осталась тысяча километров. Тысяча километров облаков, дождя и мокрого снега. Только на подлете к Холмогорам немного прояснилось.

Аэродром на берегу Курополки, одного из рукавов Северной Двины. Снег глубокий, но у самолетов двухметровые колеса, и это для них не помеха. Вздымая снежные буруны, машины одна за другой идут на посадку.

Самолет Головина уже здесь. Едва подрулили к нему, как набежали люди — колхозники-поморы. Раньше всех, конечно, ребятишки — народ шумливый, любопытный.

— Пошто летите-то? Долго ли гостить-то будете? Долго гостить не хотелось.

— Вот переобуем самолеты, поменяем колеса на лыжи, и в путь-дорогу.

— В какие края-то?

Вопросы неторопливы, как неторопливы и сами поморы. Узнав, что летят за дальние северные острова, к самому полюсу, одобрительно кивали. К далеким трудным походам они привычны. Поморы еще издавна на своих плоскодонных кочах вместе с вешней водой уходили под парусом в Бело-море бить тюленя. Ходили и дальше по студеным морям в поисках новых земель, богатых пушным и морским зверем. Это они, поморы, первые российские землепроходцы, проложили путь на Север. Первыми побывали на самых далеких островах. Но полюс!..

— Самолетом-то хорошо! Самолетам-то льды не помеха!..

Желали удачи.

Деревушка небольшая, но знаменитая. В этой Денисовке, в трех верстах от Холмогор, родился великий русский ученый Михайло Ломоносов. Отсюда сейчас лежит их путь к Северному полюсу, о покорении которого Ломоносов первым высказал мысль.

…Дел у четырех полярников хоть отбавляй. Сразу же отправились в Архангельск, на железную дорогу, Там пришел вагон с их имуществом и огромными пятиметровыми лыжами для самолетов.

Разгружали, перетаскивали по раскисшему снегу через пути, грузили на машины. Закончили уже в сумерках. Впереди было семьдесят километров кочковатой, ухабистой дороги. Женя Федоров сидел в кабине, крепко держа на коленях хрупкие приборы. А усталый водитель — молодой парнишка — совсем засыпал за баранкой и раза два чуть не съехал в кювет.

— Нет, так дело не пойдет, — сказал Иван Дмитриевич. — Ну-ка, Женя, потеснись. — И влез третьим в кабину. — Понимаешь, родненький, был и со мной случай, — обратился он к водителю, — в девятнадцатом, в гражданскую. Выбили мы со станции Знаменка деникинцев, и достался нам новенький, весь в коврах «роллс-ройс». Вскочили мы на него с браточками, дал я газ и — вдогонку! Несемся по улице — пыль столбом, мотор трещит, я жму «грушу» — гудок такой страшный, на другом конце города слышно. Только вдруг-

Теперь Женя Федоров мог быть спокоен за свои приборы. До самой Денисовки водитель уже ни разу не клюнул носом.

…В Холмогорах съестные припасы пополнили свежим мясом — хоть на первое время. Порошок из кур пусть себе будет порошком, а свежие телячьи отбивные ничем не заменишь.

Новый груз летчики принимали строго по весу.

— Все тютелька в тютельку, — уверял их Папанин.

Он невинно улыбался и бочком-бочком протискивался в самолет.

«Знаем мы тебя…» — говорили недоверчивые глаза летчиков.

Плотная фигура Папанина сейчас казалась еще полнее. Под шубой у него был припрятан свежекопченый окорочок. На полюсе пригодится! А самолет — ничего, потянет!

Восемь дней слякотная погода держала самолеты на берегу Курополки. И двенадцать — на краю материка, в Нарьян-Маре. Только в середине апреля смогли оторваться от весны, оставив ее на Большой земле.

Под крылом Баренцево море. Облака кончились. Внизу сплошное крошево искрящегося льда. Здесь ветер, должно быть, здорово поработал, если не оставил ни одной приличной льдины — так, на всякий случай… Ведь под брюхом у самолета не поплавки, а только лыжи. Темнеют разводья чистой воды, пенным прибоем белеют завалы тонкого льда.

Наконец показалась Новая Земля. Лучи солнца скользят по белоснежной спине острова. Сверкают сказочной голубизной нагромождения льда. Чернеют отвесы скал, глубокие ущелья. Они уходят вдаль, словно пунктир на бесконечной снежной карте.

…Прильнув к окошку, Петр Петрович Ширшов всматривается в знакомые и вроде как совсем незнакомые с высоты очертания… Возле этих безлюдных берегов немало поболтало его на легком боте, когда он отыскивал и изучал рыбьи пастбища — скопления планктона, мельчайших водорослей, рачков, моллюсков, живущих в толще океанской воды. Это было в самом начале его научной работы полярника.

Слева показалась узкая извилистая щель пролива Маточкин Шар. Словно могучий великан взял однажды и разорвал остров пополам. Вековые льды и гранит раздвинулись, через образовавшуюся трещину соединились воды Баренцева и Карского морей.

Самолеты шли на посадку. Вблизи покрытые вечным льдом горы были еще более величественными и суровыми. На льду пролива безмятежно нежились на солнце нерпы. Их не потревожил даже гул моторов.

Опустившись, самолеты подрулили поближе к домикам зимовщиков.

Наконец-то морозец! Под ногами весело поскрипывает снег.

— С такого наста поднимать самолет одно удовольствие, — улыбается Водопьянов.

Погода прекрасная, настроение тоже. Собачьи упряжки уже мчат к самолетам бочки с горючим. Завтра снова в путь, на Рудольф!

…В эту ночь Эрнст Кренкель долго не мог уснуть. Все в этой комнате ему было давно знакомо, все до мельчайшей трещинки. В этой комнате тринадцать лет назад он провел свою первую зимовку. Здесь стал полярником.

Все началось с небольшого листка бумаги, наклеенного на заборе одной из московских улиц. Он оторвал парнишку от ремонта кастрюль и примусов и привел на курсы радистов.

Что такое быть радистом, Эрнст толком не знал, но это было что-то новое, и захотелось попробовать. Оказалось, чертовски увлекательно.

А потом захотелось поехать туда, куда не протянуты железные дороги, куда пароходы приходят не каждый год и где единственная связь с миром — радио.

Метеостанций на Крайнем Севере в то время было еще очень мало: на всем протяжении Северного морского пути всего четыре. Эта пятая — в проливе Маточкин Шар — была открыта в двадцать третьем, за год до его приезда. Сюда он привез коротковолновый передатчик, первый на Крайнем Севере. Над ним посмеивались — ну разве можно такой «кастрюлькой» держать связь с Большой землей?! А он доказал, что можно, и скоро у него появились знакомые не только в своей стране, но и в Англии, Франции, Скандинавии. Позже он даже побил рекорд дальности, связавшись с Антарктидой, со знаменитым полярным исследователем адмиралом Ричардом Бэрдом.

…Вылет назначен на утро. Короткая ночь прошла незаметно. Погода не изменилась, и механики засуетились у самолетов. Горючее давно уже было залито, и ненец-каюр грузил на нарты пустые бочки. Время от времени он посматривал на небо, на самолеты, неодобрительно качал головой. Потом, прикрикнув на поднявших драку собак, подошел к механикам.

— Зачем лететь? Пурга будет. Беда какой пурга будет!

И он показал на небольшое облачко, которое появилось над горами. Облачко было продолговатое, светлое и очень даже симпатичное. А кругом голубое небо. Не хотелось верить, что погода возьмет вдруг и опять испортится. И механики продолжали работу. А каюр смотрел на них и повторял:

— Нельзя лететь. Ай какой пурга будет!

…Ветер налетел сразу. Он взметнул тучи снега, закрутил, завертел, швырнул в лицо. За первым порывом налетел второй, третий… Скоро уже в пяти шагах ничего не было видно. А наверху все еще голубело чистое небо. Какая обида!

Ветер крепчал, и самолеты дрожали, раскачиваясь. На помощь механикам бежали летчики, зимовщики. Людей валило с ног, но они спешили укрепить самолеты, пока их не унесло. Застучали топоры, вырубая во льду глубокие лунки. В них бросали куски бревен с растяжками от самолета, засыпали битым льдом, заливали водой. Мороз крепче цемента схватывал ледяные якоря.

Ветер словно обезумел. Он скатывался с гор, неистово свистел в проводах, гнул высокие мачты, хватал с разгона все, что мог ухватить, и уносил в непроглядное месиво. Земля, небо — все перемешалось. Разыгрался настоящий двенадцатибалльный шторм.

У самолетов пришлось установить дежурства. Натянув малицы⁸, люди выходили в эту гудящую муть и, держась за канат, протянутый от дома к аэродрому, ползком пробивались сквозь пургу к самолетам.

Да, это уже Арктика! А Маточкин Шар даже в Арктике — особое место. Только тут, в скалистой щели пролива, дуют такие сумасшедшие ветры, как их тут называют, — стоки. Массы холодного воздуха ледяного Карского моря врываются в пролив, эту лазейку в горах, и стремительно мчат, как по трубе, к согретому теплым течением Гольфстрима Баренцеву морю. На море ветер всего три балла, а здесь, в проливе, бушует ураган.

Ураган бесновался четыре дня. А на пятый небо стало проясняться.

Первым, как всегда, улетел Головин. А потом и четыре тяжелые машины покинули неприветливый Маточкин Шар.

Уже подлетали к Земле Франца-Иосифа, когда впереди показалось солнце. Самолеты влетели в долгий полярный день. Но еще не верилось, что ночь осталась позади и что сюда ей на все лето путь заказан.

Розоватым отблеском засияла впереди ледовая шапка острова Сальм. Земля Вильчека… Остров Греэм-Белл… Дальние вершины уходили в туманную дымку и казались заледенелыми облаками. А в проливах причудливо застыли айсберги.

Удивительна судьба архипелага. Прежде чем он был открыт, его существование предсказал выдающийся русский геолог и революционер П. А. Кропоткин ⁹. Подметив спокойное поведение льдов между островами Новая Земля и Шпицберген, он высказал предположение, что севернее должна быть еще какая-то не открытая пока земля, которая и сдерживает напор льдов. Через три года это предположение подтвердилось. В 1873 году затертую льдами австро-венгерскую экспедицию на судне «Тегетгоф» прибило к неизвестным островам. Руководители экспедиции Вейпрехт и Пайер назвали архипелаг Землей Франца-Иосифа в честь австрийского императора.