Виктор Бороздин – На льдине - в неизвестность (страница 11)
Иван Дмитриевич подналег и тут же остановился — больно защемило сердце. Конечно, случайно, сейчас пройдет. С опаской взглянул на товарищей — не заметили бы! Нарту кое-как дотянул. Попробовал дышать глубоко, ровно. Болит. Только этого ему и не хватало! Пошел в палатку, потихоньку от всех выпил капель. Полегчало.
«У нас установился такой обычай, — писал он в дневнике, — если у кого-либо на душе кисло, то переживать втихомолку и не портить настроения другим».
Озеро на льдине! Не верилось, что под ледяным дном четыре километра океанской воды.
Стремительное таяние приносило все больше хлопот. Палатку Жени Федорова пришлось перетащить на новое место. Перенесли и палатку, в которой Эрнст держал запчасти.
— Весело живем! — вздыхал Эрнст. — Только и знаем, что переезжаем!
Гидрологическую лунку совсем размыло, лебедка была в опасности. Под нее подложили еще досок, фанеру, палки, куски льда — все, что могло укрепить ее.
Вода разлилась по всей льдине, только склады да палатки стояли отдельными островками. Сколько они продержатся? В любую минуту снег может подтаять, и все имущество окажется под водой.
К островкам добирались на клиперботе. Шуруя в ледяной воде, покрепче все укладывали, укрывали.
Все заботы Иван Дмитриевич и Эрнст старались взять на себя, чтобы не отрывать Федорова и Ширшова от научной работы. Но Женя с Петром Петровичем вырывали каждую свободную минуту, хватались за пешню, лопату, метлу и тоже гнали, гнали воду как можно дальше.
Под жилой палаткой снег все время оседал, каждый день приходилось подтаскивать новый. Когда поблизости снег кончился, стали привозить издалека. На нарту клали листы фанеры, наваливали гору снега и волокли, хлюпая по воде. Вода была везде: под льдиной, на льдине, в воздухе. Все были мокры насквозь, не спасали даже брезентовые плащи.
Просушиться бы! Но где! Их жилая палатка походила на сталактитовую пещеру; с потолка свисали меховые чулки, штаны, рубахи, сапоги, и тяжелые капли непрерывно шлепали на пол. Могли ли они предположить, что в центре Арктики встретятся с таким обилием воды?!
— Удивляюсь, Дмитрич, — с трудом стягивая с себя раскисшую от воды меховую рубашку, говорил Кренкель, — как это ты променял свое теплое Черное море на Ледовитый океан?
— Так Черное ж меня и приучило! — Иван Дмитриевич подкачал примус и подставил под висевшую в проходе одежду. — Пацанами-то — с голодухи, бывало, животы подведет — берем мы с Яшей, братишкой, мешки — и к старой пристани, мидии драть. В ноябре вода огнем жжет, а мы ныряем до мурашей, до синевы. Выскочим, в теплом песке обваляемся и опять в воду. Надерем от старых свай мидий мешка два, а то и три, и бегом домой, к маме. Ведро мидий, стакан риса — вот тебе и плов, пальчики оближешь!
Иван Дмитриевич улыбнулся, вспоминая.
— Мама, бывало, ругает, а все же рада этим мидиям. Семья большая. Нас, ребят, целая куча. И всегда голодные. Мама такая ласковая, добрая была, никогда не обижала. И труженица. Целые дни в порту из парусины чехлы на орудия и на шлюпки шила. Из обрезков сшила мне сумку для книжек и тапочки. Я и зимой босой бегал. А в школу босиком не пускали. Прибегу — пятки аж горят от холода. Ополосну ноги в бочке с дождевой водой, натяну тапочки — и в класс. Крепок был, как бычок, не простужался.
Когда наконец проглянуло солнце, немного вздохнули. Мокрую одежду побросали на теплую крышу, сапоги натянули на стоявшие торчком лыжи. На улице два градуса тепла. Такого еще не было!
Иван Дмитриевич и Петр Петрович решили не терять хороший день. Спустили на воду клипербот и надувную лодку. Надо было осмотреть льдину — не грозит ли ей что? — а заодно и испытать их флотилию.
На снежном берегу, жалобно скуля, бегал Веселый. Пришлось и его взять.
— Только сиди смирно, не мешай, — приказал Иван Дмитриевич.
Петляя по извилистым протокам, переходили из одного озера в другое, мимо ледяных глыб, мокрых и сверкающих.
Голубые берега… Голубая вода… Она журчала под веслами. Журчала, ручейками стекая в озера. Где-то в ледовых завалах шумел настоящий водопад. С лодки было лишь видно, как в его мелких брызгах дрожал, переливался радужный ореол. Впереди — даль, окаймленная зубцами обнажившихся голубых торосов.
Лед, снег, вода…
Неужели здесь совсем недавно, скользя лыжами по твердому насту, бежали самолеты?!
Ну, а сейчас? Крепка ли их льдина? Насколько ее хватит? Ведь лето еще не кончается.
Ударяясь о борта лодок, шуршали мелкие льдинки. Веселый недовольно косился на них. Сквозь прозрачную, как воздух, воду на двухметровой глубине светилось голубизной ледяное дно. И совсем забывалось, что под этим ледяным дном — четыре километра океанской воды.
До чего же хороша вода, когда она горячая! Задубелая на полярных ветрах кожа сразу становится мягкой, гладкой. Конечно, полотняная кухня не баня. Хотя в ней нагнали температуру аж до десяти градусов тепла, но от ледяного пола, от двери, от стен тянет холодом, и все невольно жмутся к примусам, к ревущей огнем паяльной лампе.
Завтра двадцать первое июля — ровно два месяца со дня высадки на полюсе. Эту дату хочется отметить. На завтра решено отменить все работы, за исключением, конечно, передачи метеосводок. Это будет выходной, первый их выходной день!
К нему-то сейчас и готовились. Сбрили бороды, постригли друг друга и старательно намывали, терли не мытые с самого Рудольфа головы. Сбросили старое меховое белье, протерли тело спиртом и надели новое — еще каляное, остро пахнущее ш;:урой.
Отмытые и помолодевшие, с трудом узнавали друг друга. Оказывается, они даже загорели! Лица стали коричневыми. Вот тебе и арктическое солнышко!
Вокруг льдины по разводью. (П. П. Ширшов, И. Д. Папанин.)
Утром долго лежали в спальных мешках, просто так, разрешив себе отдых. Руки, спины еще гудели, ныли от холодной воды, от перетаскивания грузов, от работы с лебедкой, и так приятно было дать им покой!
Никто никуда не спешил. Это было удивительно и непривычно.
Ивану Дмитриевичу попался было на глаза сломанный ветром анемометр20. Он покрутил его и уже достал отвертку, но вспомнил, что сегодня выходной, и отложил. Не надо показывать другим пример, пусть отдыхают.
Обед устроили праздничный, с кофейным ликером, изготовленным Эрнстом специально к этому дню.
После обеда, к радости всех, Женя распечатал заветную пачку с книгами. До сих пор они только поглядывали на нее — за все два месяца не было у них ни одной свободной минуты, чтобы хоть немного почитать.
— Ну, налетай, кому что? — сказал Женя. — Я беру «Петра Первого».
Книги расхватали, и, снова забравшись в уютные спальные мешки, все притихли, только слышно было, как перелистываются страницы. Джек Лондон. Гончаров. «Испытание» Вилли Бределя. Другие люди… Другая жизнь…
Вылезали из палатки в промозглую сырость лишь к метеосрокам да к обеду и ужину. И опять в тепло мешков. Друг другу ничего не говорили, но потихоньку каждый думал о своем, о доме. Плыли перед глазами родные, любимые лица — улыбающиеся, радостные, огорченные…
«Дорогой мой непромокаемый товарищ…» — обращалась к Эрнсту в последней телеграмме его Наташа.
Ответить бы! Но, к большому сожалению, ветряк, так же как и они, отдыхает. Правда, долго безветрие здесь длиться не может. Заработает и ветряк когда-нибудь. И Женя уже озабоченно строчит Ане инструкцию по воспитанию сына, своего тезки, ровесника их дрейфа:
«Сыну внуши основы нравственности. За девчонками бегать не допускай. Против курения не борись. Учи грамоте».
Вечером — уж отдыхать так отдыхать — достали патефон! И только тут увидели сделанную рукой Мазурука на крышке надпись: «…Тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!..»
С пластинки зазвучал знакомый, чуть с хрипотцой, берущий за сердце голос:
Капитан, капитан, улыбнитесь, Ведь улыбка — это флаг корабля!..
Здесь, на заброшенной среди океана льдине, полной невзгод и опасностей, лилась музыка. Люди сгрудились вокруг патефона, а Петр Петрович, хотя и знал, что его голос здесь не пользуется успехом, все же не удержался, стал подпевать.
Ильюша Мазурук, друг хороший, ты, наверно, по себе знал, как бывает нужна здесь песня!
Чудесный этот день. Можно сидеть на оленьих шкурах, слушать музыку и ничего, ничего не делать. Даже не думать. Нет, не думать — не получается. Эти два месяца, заваленные работой, они не могли окинуть взглядом, как-то охватить все проделанное. И только сейчас, впервые отдыхая, можно было оглянуться на пройденный путь. И помечтать.
Арктика уже немало рассказала им. О жизни, населяющей эту далекую и, как раньше думали, мертвую ледяную пустыню. О глубинах океана. О теплом течении, согревающем эти глубины. О неустанном движении могучих льдов. О ветрах и штилях, пребывающих в северных широтах. О не всегда спокойном магнитном поле Земли.
Им предстоит долгий путь. Они будут много раз проверять полученные результаты и, быть может, сделают еще не одно открытие.
Очень не хотелось расходиться по «домам» — по спальным мешкам. Звучала музыка. В проводах стал привычно посвистывать ветер.
Торошение! Оно началось как будто ни с того ни с сего. Не было ни шторма с сумасшедшим ветром, ни даже просто ветра. Сжатия не чувствовалось, не было ни толчков, ни ударов. Просто молодой лед впереди них неожиданно затрещал, зашевелился и, сверкая мокрыми боками, напористо полез на их льдину. Чавкая и глухо ударяясь, ледяные глыбы метровой толщины высоко вздымались, громоздясь одна на другую, с грохотом разламывались, неохотно уступая место новым.