Виктор Болдырев – 60 дней по пятидесятой параллели (страница 48)

Отару овец повстречали. Девушка чабан в бордовом бархатном платье, в красивой шапочке, завидев нашу машину, скачет прочь от дороги, уходит за отару. Степь здесь глухая, да и вид у нас странный. Болото преграждает путь — залило дорогу. Остановились, бродим босиком, меряем лужу. Везде твердо, можно, не опасаясь, ехать. Два всадника скачут во весь опор от речки. Один с длинным шестом, на конце ременная петля.

— Аман! — здороваются табунщики, — куда едете? Там река.

Молодые казахи сидят в седле словно пришитые, будто срослись с конями. Внимательно и чуть настороженно осматривают машину, босоногую команду.

— Табун коней не видели?

— Видели. Между увалами, в лощине пасется.

— Вот хорошо… ночью ушел, комары заели; на ветер ускакали кони…

Табунщик с гиком мчится по нашему следу, к дальним увалам. Оставшийся паренек, коренастый, крепкий, быстроглазый, критически осматривает «Москвича». Спрашиваем его:

— Через Оленты переправимся на Павлодар?

— Глубоко стало, — качает головой табунщик, — опасное для вашей машины течение. Лучше к железной дороге поезжайте, там плотина бетонная есть…

Зовут табунщика Женя. Он выводит нас на дорогу — гарцует на резвом коньке впереди машины. Ведет напрямик по болотистой низине. Машина по его следу проходит — парень знает тут каждую кочку.

— Вот дорога на станцию…

Простились с пареньком. Мчимся по узкой полевой стежке быстрее ветра. Она ведет на станцию Уленты. Через десять минут мы уже у плотины.

Вода перекатывается во всю ее ширь через бетонный парапет. Переполнилось водохранилище. Бетон скользкий, воды на плотине хоть и по колено, но под стремительным ее натиском трудно устоять. Смоет машину в водопад. К станции тоже не проехать — со всех сторон окружена водой, залило всю низину, улицы, как в Венеции, хоть на гондолах плыви. Поворачиваем обратно вдоль Оленты. Полноводная река несется, размывает берега. В такой поток и с трактором не сунешься. Останавливаемся против стойбища. На том берегу у юрт и мазанок ребятишки играют, хлопочут женщины. Кричим хором:

— Же-еня-я! Же-еня-я!

Ребятишки в стойбище забегали, на машину показывают, потом гурьбой к мазанке понеслись. Знакомый табунщик Машет. Взлетает в седло, скачет к реке, показывает вниз по течению — там она разливается на перекате. Переправляется к нам вброд на коне. Глубина выше брюха лошадиного, течение быстрое, как у горной реки. Перебираются к нам и ребятишки, кто вплавь, кто по шею в воде, взявшись за руки. Окружают машину.

Исследуем брод. Дно в общем твердое. Главная опасность — стремительное течение. Разгружаем машину, переправляем весь скарб на тот берег с помощью добровольных носильщиков. По правому борту к буферам привязываем репшнуры, подцепляемся веревкой к луке седла — как на аркане. Если будет сносить, поможем стропами.

Никогда не забыть этой переправы. Федорыч, как всегда, задраился, в машине.

— Пошел!

Женя пронзительно гикает, пришпоривает коня, аркан натягивается как струна. Федорыч дает газ — и все сломя головы несутся в воду. Наваливаемся, как бурлаки, на репшнуры, прыгаем по грудь в воде, едва поспеваем за машиной, малыши падают, барахтаются в потоке, плывут, догоняют. «Москвич» разрезает фарами быстрину, поднимает пенящиеся волны. С гиком, с посвистом проносимся через глубокое место, через весь перекат. «Москвич» победно трубит, карабкается на противоположный берег. Преграда взята — мы благополучно форсировали Оленту!

Глаза у ребят сияют. Они помогли путешественникам. Ребят тут много — больших и маленьких. Несколько мальчиков приехали из Алма-Аты провести каникулы на далеком степном коше. Дарим табунщику заряженные дробью патроны, мешочек дроби, порох. Он в восторге — охота началась, у Жени есть ружье, но мало боеприпасов, теперь поохотится вволю.

Палатку разбиваем рядом с кошем, над обрывистым берегом. Расстилаем кошмы. Казашата забираются в наше походное жилище, усаживаются на корточках. Тоненькая, как тростинка, девочка с большущими черными очами — Алма — помогает хозяйничать: приносит кизов, воды из колодца. Разжигаем огонь под таганком, варим рисовую кашу в самой большой кастрюле, чтобы всем гостям хватило; кипятим чай. Приятно сидеть в вечерней тишине у огонька. Радостно, что одолели все преграды, открыли путь на Павлодар.

Подходят гости — молодые казахи с женами. Усаживаем всех в круг. Хлеба у нас нет, лишь печенье осталось. Алма заметила и помчалась домой, принесла баурсаков — казахских пышечек, жареных в масле, и молока. Запиваем кашу чаем с молоком.

Кош, куда мы попали, — отгон колхоза имени Калинина. Здесь летом пасется скот. На травянистых террасах Оленты с великолепными водопоями скот быстро жиреет. Чабанами работают и старые и молодые казахи. Знакомый нам табунщик Женя, например, окончил десятилетку, и теперь отлично справляется с табунами. Алма притащила еще бидон крепкого кумыса.

Здесь своя степная жизнь. Где-то во тьме лают собаки, ржут кони. Гикают табунщики. Через речку с шумом переходят стада, их сгоняют на ночь к кошу. В степи опасно оставлять — появились волки.

Последним перешел речку табун лошадей, вода плещется, бурлит, огненные глаза вспыхивают во тьме. Топот копыт заглушает голоса. Табун проносится мимо. И вдруг за рекой заржал жеребенок — тревожно, испуганно. Кобылицы откликнулись с нашего берега. Одна из них метнулась к воде. Через минуту мать с жеребенком проскакали вслед за табуном.

К палатке подъезжает верховой табунщик, закутанный в плащ, с брензентовым шлемом на голове, наглухо закрывающим шею, уши, щеки. В мокрой степи в этом году много комаров, трудно пасти стада. Табунщик стар, лицо словно выдублено.

— Садись чай пить, бабай…

— Некогда, табун пошел — комар гонит. Пропасть комаров! Нет ли какого лекарства от гнуса, давай, пожалуйста.

У нас оставалось немного рипудина, наливаем старику в пустой флакон. Много комаров вьется в палатке. Гости принимаются мазать рипудином лицо, шею. Удивляются — ни один комар не подлетает, все исчезли из палатки.

— Нынче совсем комар съел, — говорит табунщик, бережно пряча пузырек за пазуху. — А у нас в магазинах ничего нет от комаров — наказание…

Табунщик пришпорил коня и пропал во тьме. Действительно, почему в Москве разные средства от комаров продаются, а тут, где они необходимы, днем с огнем не сыщешь. Федорыч костерит незадачливых снабженцев. Всыпать бы им жару-пару за такую торговлю! Глаза у Алмы слипаются, ребята уже разошлись спать, а она сидит и слушает, слушает разговоры взрослых.

Утром она первая появляется около нашей палатки, личико полусонное, улыбка доверчивая, приветливая.

— Айда к нам чай пить, — приглашает она.

Подходит ее брат Бектал и тоже зовет в гости.

В мазанке их отца — табунщика Исы Жусупова — застаем всю семью. Расселись на кошмах вокруг низенького столика. Алма опустилась около отца, ластится к нему. Рядом ее мать, уже не молодая, симпатичная женщина. Бектал с женой усаживаются, около молодой хозяйки шумит блестящий самовар. В нем крепко заваренный, подбеленный сливками, чуть подсоленный чай. Нам он кажется удивительно вкусным и приятным. Пьем из цветных пиал, только выпьешь чашу, молоденькая жена Бектала подливает новую порцию. Клеенка завалена баурсаками, на блюдцах свежесбитое масло, в чашках сливки, кувшин с кумысом. Хозяева шутят, смеются, и мы чувствуем себя как дома.

— Алма по-русски яблочко, — поясняет Иса.

Больно хороша девочка!

— Мы ее заберем с собой, — шутит Федорыч, — она такая заботливая, будет у нас вести хозяйство.

— Так это ваша девочка? — пряча улыбку, будто удивленно спрашивает Иса. — Вы ее потеряли давно? А мы ее девять лет назад на дороге нашли.

— Я и вижу, она самая, — продолжает Федорыч.

— А мы думали со старухой — откуда взялась? Теперь что сделаешь, раз она ваша… Может, ей будет лучше, берите, — печально тянет Иса.

Алма прильнула к отцу и громко шепчет:

— Нет, нет, ата, я твоя… твоя, никуда без тебя не пойду.

И счастливо смеется. Видно, любят ее в семье. Хозяева не перестают угощать нас, и старый Иса говорит:

— Первый день новый человек далеко стоит; другой день живет — ближе будет; третий день пойдет — совсем другом становится. Живите, пожалуйста, еще день-другой, бешбармак сварим, гулять будем.

— Спасибо, друг, спешить надо…

Спешка — неотвратимое условие автомобильного путешествия. Не успеешь оглядеться, уже пора в путь. Сегодня мы должны по графику подъезжать к Барнаулу, а до него еще тысяча километров. Иса говорит, что жизнь чабанов хорошей стала. Четыре тысячи он зарабатывает в год, да пшеницы накопилось в колхозе десять тонн.

— Не беру, куда ее столько. В этом году уберем урожай, все лишнее государству сдам…

Пришел сосед — старый казах с домброй. Присел на кошмы — настраивает домбру. Заплакали струны, запели протяжную песнь. И чудится: шумит, выходит из берегов река, воет, свистит ветер, хлещет ливень по камышам; стихает буря, ветер уносится вдаль, солнце осветило умытую степь, шумит вода, табуны идут через речку на росистые травы. Тихо, журчат серебряные струи Оленты.

Хорошо играет старик, заслушались все — будит он домброй в сердце теплые чувства, видишь все, о чем поют струны. Слушаем и слушаем, не хочется подыматься. Но пора в путь, прощаемся с друзьями. Высыпают все провожать, желают доброго пути, счастливой жизни. Бектал говорит: