Виктор Болдырев – 60 дней по пятидесятой параллели (страница 4)

Принимаемся варить уху. Включаем радио. Загремела музыка, гуси загоготали, потянулись к палатке, вытянули шеи, слушают. Наш механик совсем разболелся, у него поднялась температура. Только сели завтракать — появился кузнец.

— Лекарство принес, лечить тебя надо кузнечным средством.

Николай ставит на походную клеенку бутылку водки, говорит, что надо выпить с солью.

— Мне для хорошего человека ничего не жалко… — искренно замечает он, — и вообще кузнецы самые лучшие люди, приходи ко мне в любую минуту, стучи. И встретим, ничего не пожалеем. И Валя у меня такая. И вообще, куда бы ни приехал, иди к кузнецу, компанейские люди. Ну, едем, собирайтесь… багажник заварим, а вы у нас погостюете… пластинки новые послушаете. Вчера вас ждали. И не стыдно вам — улеглись в траве. Неужто в хате у меня не нашлось бы места…

— По-походному лучше, привыкли мы на воздухе жить…

Угощаем гостя жареными карасями, яблоками, джемом; от кузнечного лекарства наш механик повеселел.

Познакомились мы и с гостеприимной Валей — женой кузнеца, прослушали новые пластинки и простились с Николаем, как с давним приятелем.

Через час мы уже мчимся по степной дороге на юг, к Прикаспийской низменности. Багажник прочно заварен, вьюк туго увязан в палатку. Федорыч поглаживает баранку, ласково вспоминает своего лекаря. Художник, откинувшись на сиденье, листает альбом. Интересно, какой получилась Анна Степановна?

— А ну, покажи портрет!

— Портрет? — удивляется он.

— Ты же рисовал Анну Степановну?

Валентин протягивает альбом. Во весь лист, крупным планом, смелым росчерком нарисована полная женская рука с тремя колосьями — рука, дающая благо человеку.

НА ДРЕВНЕДЕЛЬТОВЫХ ПЕСКАХ

Мираж приподнимает во всю ширь горизонта призрачные голубоватые гряды. Они дрожат, растягиваются, повисая над землей. Кажется, что там, в загадочно колеблющейся дали, вот-вот блеснет лагуна синего моря.

Навстречу машине по укатанной степной дороге ветер гонит, словно поземку по зимнему тракту, дымчатые струи песчинок, Около дороги, несмотря на сушь, пышно разрослись степные травы; как стрелы торчат тонкие стебли ковыля Лессинга — предвестника песчаных почв.

Мираж обманчив — гряда оказывается совсем близко. Вот уже поднимаемся на пологий холм. Колеса вязнут в рыхлой колее, буксуют.

Но вот и песчаный бугор!

Упираемся в громадный массив зарастающих песков. Пески лежат у края Прикаспийской впадины, в среднем течении Еруслана.

Вокруг песчаные пустоши и дюны, заросшие зеленоватой барханной полынью и песчаным овсом. Впереди, среди рыжих гребней, курчавятся густые лесные колки. Странно видеть лес в голой степи!

Машина фырчит, виляет по мягкой дороге. Забираемся дальше и дальше в песчаное царство. Не подведет ли «Москвич» в барханах, пробьемся ли к Еруслану?

Лесных куртин все больше и больше. Куда ни глянь, в песках ярко зеленеют деревья. Проезжаем сосновый лес на дюнах. Сосны приземистые, пушистые. Часто останавливаемся осматривать новые и новые зеленые кущи.

Чего только тут нет: береза, осина, дуб, ольха, вяз, ясень, осокорь, дикая яблоня, груша. В подлеске — черемуха, калина, крыжовник, черная смородина. В тенистых местах — листья ландыша. Щебечут лесные пичуги.

Как собрались в сухой безлесной степи эти разные деревья? Почему такой свежестью веет от их листвы? История Ерусланских песков примечательна.

Тридцать тысяч лет назад Каспийское море заливало всю Прикаспийскую низменность. Здесь, где мы пробираемся через барханы, древний полноводный Еруслан впадал в Хвалынское море — так называют геологи разливавшийся в далеком прошлом Каспий. Река образовала в этом месте ветвистые рукава дельты. Климат в ту пору был влажный, теплый, и берега проток тонули в густых широколистных лесах.

Климат менялся: становился суше и суше. Хвалынское море отступило далеко на юг. Еруслан удлинился, влился в Волгу, оставив позади мертвую дельту. Пески развевались ветрами. Сплошные леса, уступая суховеям (а позднее вырубке), разобщались на отдельные куртины, остатки которых сохранились теперь в котловинах, между буграми и гривами.

Рискуя застрять в песках, пересекаем последний, самый южный островок реликтовых лесов, уцелевший в безлесных степях между Волгой и Уралом.

Уф… кажется, пронесло! Пески остаются позади. Маленький «Москвич» превратился в настоящий вездеход.

Загромождая древние террасы Еруслана, бесконечный песчаный вал словно надвигается на ровную приречную террасу. По этой террасе идут проселочные дороги на юг, к границе близкой Волгоградской области, постоянно встречаются селения.

Разгоняя кур, въезжаем в Дьяковку, приютившуюся у берега Еруслана. Лёссовидная заволжская пыль клубами поднимается с дороги, проникает в машину. Она часто донимает нас в пути; просачивается сквозь незаметные щели закрытых дверок откуда-то снизу. Кабина не герметична, и этот промах конструкторов особенно ощутим на сухих разъезженных степных дорогах.

В поселке хотим познакомиться с лесоводами, охраняющими реликтовые леса. Подкатываем к новеньким домикам лесхоза, выстроенным на краю поселка. В окнах мелькают лица. Обитатели конторы с любопытством разглядывают запыленный автомобиль. Встречают нас загорелые молодые люди: директор лесхоза и его помощник — старые лесники.

Признаться, не ожидали мы увидеть молодых специалистов в отдаленном лесничестве. Нам казалось, что охрана леса — дело людей пожилых, много повидавших на свете, привыкших к уединенной, неторопливой жизни в лесной глуши.

Старший лесничий развертывает белый лист карты с бесчисленными зелеными крапинами. Лист похож на причудливую мозаику. Каждая крапина на карте — куртина леса в песках. Такую подробную карту можно составить только по аэроснимкам.

На карте оконтурен огромный массив древнедельтовых песков площадью в восемнадцать тысяч гектаров, а лесные колки, вместе взятые, занимают всего три с половиной тысячи.

Оказывается, главная задача лесничества — закрепление песков. Сильные ветры поднимают песок и раздувают настоящие песчаные пурги. В лесничестве уже посажено более тысячи гектаров защитных лесов, егеря бдительно охраняют растительность, скрепляющую пески. Механизированные отряды лесхоза обсаживают соседний участок лесной полосы Чапаевск — Владимировка. Вот так тихая, неторопливая жизнь!

Директор лесхоза, едва приметно улыбаясь, показывает на карте прямую, как струна, зеленую черту, пересекающую степь восточнее Лепехинки.

— Здесь на пути к Узеням вы увидите посадки лесной полосы. А у нас посмотрите сад на песках…

— На песках?!

Принимаем на «борт» пятого пассажира — старшего лесничего. Он показывает дорогу к «песчаному саду». Снова забираемся в барханы. На крыше у нас тяжелый вьюк с палаткой и путевым снаряжением, задний багажник загружен баками с бензином и водой, запасными колесами, ремонтными инструментами.

И все-таки маленькая машина послушно тянет непомерный груз. Лесничий удивляется: никто еще не отваживался разъезжать по Ерусланским пескам на «Москвиче».

Сад на песках поражает нас. Фруктовые деревья пышно разрослись. Ветви под тяжестью плодов сгибаются в дуги. В глубине сада у шалаша стоят ящики, полные яблок. Выбираемся из гущи на солнечную поляну. Бесконечными шпалерами растянулись ягодные кусты, высаженные по ранжиру. Листьев почти не видно, все усыпано ягодами. Рубиновыми бусами горит смородина, светится изумрудами зреющий крыжовник. Собираем их горстями. Приятно утолить жажду свежей ягодой, с куста…

Уборка урожая в разгаре. Девушки в белых платочках собирают черную смородину в плетеные корзины, как виноград. Наполненные корзины они несут к весам, в тень, под яблони.

Сад на песках заложили в 1945 году в день Победы. Уже на третий год деревья стали плодоносить. В заволжских степях фруктовые деревья не растут без полива. А могучий сад, которому мы дивимся, никогда не поливали человеческие руки. Нас водит по фруктовым дебрям Григорий Ретунский, старейший садовод лесничества. Лицо его, выдубленное солнцем и ветром, рассекают глубокие морщины. Узловатыми пальцами он осторожно распрямляет ветки, согнувшиеся под тяжестью краснеющего «багаевского мальта».

— Отчего так буйно разрастается ваш чудесный сад, Григорий Леонтьевич?

Вместо ответа старый садовод показывает квадратную яму, вырытую среди яблонь. Стенки ее сложены темноцветными песками. На дне темнеет грунтовая вода. В воде плавают лягушата. Им хорошо в прохладной ванне. Ведь в открытой степи сейчас беспощадно печет солнце, высушивает почву, выбеливает травы.

— Вот в чем, оказывается, секрет!

Ерусланские пески насыпаны мощным двадцатиметровым слоем. Как гигантская губка, они впитывают влагу осадков, образуя близко от поверхности устойчивый горизонт пресной грунтовой воды. Корни деревьев, пронизывая пески, постоянно получают влагу из невидимого подземного моря.

— Уймища песков даром пропадает, ветру на поживу, — качает поседевшей головой Ретунский. — Добра-то сколько они могут принести людям!

Фруктовые посадки лесничества занимают всего два десятка гектаров, а на Ерусланских песках можно посадить в подходящих местах три тысячи гектаров неполиваемых садов.

Если же запрудить Еруслан, сюда можно прибавить пять тысяч гектаров легко орошаемых посадок на первой приречной террасе. Было время, когда приерусланские селения тонули в садах, а воду для них поднимали простейшими чигирями.