Виктор Болдырев – 60 дней по пятидесятой параллели (страница 34)
— И что ты такое говоришь! На время! Человек же она, а ты… Саша, подумай, как ты можешь, что же это?
— Брось, Иван. Зачем трагедию делать из пустяка? В жизни много таких встреч. Все это проходит, остается главное. Когда любовь настоящая. Как у нас с Тоней. А Галка…
— Да-а… вот как у тебя. Эх, ты… Не знал я, что ты такой.
Прошелестела трава — Иван уходил. Плеснула вода — умывался Сашка, потом все стихло. Я посмотрела на Галку. Лицо ее, так оживившееся при первых звуках Сашкиного голоса, сейчас застыло, точно окаменело. Заметив, что я смотрю на нее, Галя резко встала:
— Я пишла. Ужин треба раздавать.
И побежала. Когда я подошла к палаткам, услышала Галкин голос, какой-то неестественно веселый. Она стояла у котла. Накладывала в миски дымящуюся кашу.
— Галинка, добавки!
— Тоби? Яка ж тоби добавка? Ты и на обид сьогодни не заробыв. Василь! Васько! А чого це ты немытый сидаешь? Каши не насыплю, поки не помыешься.
— Так его, Галка! Пора к чистоте приучать.
— А ты куды до котла лизешь? Ось я тоби покажу каши! Як протягну половником!
После ужина ребята, работавшие в ночную, пошли к машинам. И степь опять наполнилась гулом. Из своей палатки вышел с баяном Сашка, довольный, чему-то улыбающийся.
— Галинка, погуляем?
— Та ни, не хочется, — сказала она спокойно. Но вдруг крикнула со злом: — И чого ты до мене чепляешься? Чого? Не ходи бильше за мною по пятам!
— То есть как это не ходи?
— А так. Мени нравится, колы богато хлопцив кругом, а не одын, як пришытый.
— Это ж как понимать?
— Так и понимай.
И пошла к палатке, и запела: «Ой не свиты, мисяченьку…»
Загорелись в небе звезды, зажглись в полях огни трактористов, тоже похожие на звезды, упавшие на землю. В палатке у ребят включили приемник, я сидела на бревнышке у печки и слушала музыку. Кто-то подошел и сел рядом.
— Семен?
— Да.
— Почему не работаешь?
— Вот мой кормилец стоит, — показал Семен на черневший в стороне трактор, — не выдержал, бедняга, здешних условий. Муфта сгорела. А разбирать не хочется: возни много.
— Но ведь сейчас каждый трактор дорог: заканчивать надо.
— Ты-то чего беспокоишься? Твое дело — ложки, поварешки.
— Это тоже мое дело. В одной бригаде работаем.
— Ладно, успокойся… Я не виноват, что муфта сгорела.
— Виноват. Все на первой, на второй скорости, а ты на третьей гоняешь. Тут никакая муфта не выдержит — это ж целина.
— Господи, опять проработка! Ну сделаю, сделаю я муфту. Смотри-ка сколько звезд высыпало — красотища!
Молчим. Семен курит. А я думаю о Галке, о том, как же она теперь…
— Эх, Лена, — негромко говорит вдруг Семен, — вот Лозиков как-то про перекати-поле говорил. И меня, как это перекати-поле, по целине мотает. Вы все: «Семен такой», «Семен сякой», а меня, может, жизнь таким сделала.
И Семен начинает рассказывать о себе. На целину он приехал после окончания школы механизации, совсем молодым парнишкой.
— Что я тогда умел? Нам в школе все теорию вдалбливали, к трактору я только на госэкзаменах подошел, рассмотрел как следует. А тут сразу в бригаду и на поле. Да и трактор дали: не трактор, а развалюха. Мучился первое время. Спасибо, хоть ребята в бригаде подобрались хорошие — помогали. К осени освоился немного, стал разбираться в машине. Тут и зима пришла. А что зимой делать? Сама знаешь, сезонность: в посевную и в уборку надрываешься, а зимой сидишь — делать нечего. Да еще в общежитие нас поселили: не общежитие, а холодильник настоящий. Сбежал я с того совхоза. Домой съездил, мать повидал. А к весне — снова на целину. Только уже не в тот совхоз. Потом и оттуда ушел — в другом лучше показалось. Тут ведь, в совхозах, что: время культурно негде провести, да и девчат мало. Так вот и стал летуном: кочую из совхоза в совхоз, а где меня остановит, не знаю. Ну, пойду, а то разговорился что-то…
В палатке темно, Зина с Галей спят. Я легла и закрыла глаза. Что произошло с Семеном? Жизнь таким сделала? Но ведь и другим ребятам не сладко пришлось. Не помню, как и заснула. Среди ночи вдруг проснулась. Галка тихо всхлипывала в подушку.
— Галя, что с тобой?
— Чого тоби трэба? Сплю я. Нэ заважай.
— Галка, милая…
— От дурна! И чего ты мэни спать не даешь?
Рокот тракторов как прибой — то набегает, то удаляется. Скоро рассвет.
ТРАКТОР БЕЗ ХОЗЯИНА
На краю поля — трактор. Вокруг него все уже вспахано, а он стоит, молчаливый и беспомощный. Безжизненно обвисли гусеницы, валяется в стороне кожух муфты, ветер распахивает и с шумом захлопывает дверцы. Сиротливо и одиноко выглядит трактор без хозяина. Он сбежал. Утром, проснувшись, ребята обнаружили исчезновение Семена. Исчез и его потрепанный чемодан. Сбежал. Сел на попутную машину и уехал. А трактор остался. Неисправный, поломанный трактор. Сейчас, когда остались считанные дни до возвращения в совхоз, очень важно работать всем машинам. А он стоит, молчаливый и беспомощный. И ветер скрипит его дверцами. Но на следующий день вокруг трактора закипела работа. Солнце печет немилосердно, пахать в такую жару нельзя — вода в радиаторе нагревается до кипения, и ребята отдают эти часы для ремонта. Слышен бодрый голос Сашки:
— Поднажмем, ребятушки!
— Эге, да тут еще картер снимать надо. Подтекает, смотрите.
— Ну что ж, и картер снимем. Ключ дай-ка сюда.
— Иван, принеси водички, пить хочется. Солнце, проклятое, палит и палит.
Сашка лежит под трактором. Откручивает гайки.
— А я, кажется, выгадал, братцы. В тени устроился. Благодать!
Но тут в рот ему попадает капля масла (картер-то протекает), и он начинает яростно отплевываться.
— Иван, — жалобно просит он, — ну принеси же воды!
Иван молча ставит на землю алюминиевую кружку. После ссоры у реки с Сашкой он не разговаривает. В тени своей машины лежит Федя. Мечтательно смотрит в небо. Небо сейчас скучное: блеклое и без облаков, но у Федьки такой вид, будто видит он там что-то очень приятное. «Отдыхать всегда лучше, чем работать». Это его любимое присловье.
К ребятам подходит Лозиков, помогает снять картер.
— Иван Васильевич, — спрашивает Лобода, — а работать на нем кто же будет? Свободных трактористов нет.
— Да, предал нас Семен. Ничего, что-нибудь придумаем.
— А чего думать? — Это подошел Федя, — я на тракторе работал? Работал. И сейчас справлюсь. Машина моя все равно стоит: рядом со станом пашем, возить людей не надо. Так что быстрей ремонтируйте: мне тоже целину попахать хочется.
И вразвалку направился к бочке с водой.
Вот и все. Последняя ночь в Тургае. Завтра мы уезжаем в свой совхоз. Тургай… Холмы и ровные степи, прорезанные кое-где речушками, отары овец и пастушьи юрты, ковыль, серебрящийся на ветру, выжженная солнцем седая трава, саманные мазанки. И палатки новоселов. Мы уезжаем. Но черные квадраты полей в рамках степных трав — это дело наших рук. Изменились Тургайские степи. Но и мы сами уже не те, какими приехали сюда. Узнали много нового, лучше поняли людей, с которыми делили трудности жизни.
Следующей весной эти черные поля зазеленеют всходами. Палаток не будет. Уже приехали строители: размечают места, где вырастут домики степного поселка. Немного грустно, что все это будет уже без нас. Но и по своему совхозу мы соскучились.
Впереди опять дорога. И наш совхоз. Там скоро начнется уборка. Мы с Галкой вернемся в свою бригаду. К себе, на четвертое отделение; после уборки обязательно поступим на курсы трактористов. Уедет Лозиков, Федя на своем «газоне» повезет зерно от комбайнов. А Митя, строгий наш агроном, будет распекать его за быструю езду и потери драгоценного зерна.
Но все это еще будет. А пока — Тургай, ночь, степь, звезды…
ТУРГАЙСКИЙ ПРОХОД
Простившись с Леной и ее подругами, мы покинули Койбагор. Пробираемся на Тургайскую целину. Хотим посмотреть, что делается там после весеннего похода кушмурунских целинников.
Полдня едем у края уступа, то отдаляясь, то приближаясь к нему. С древней террасы видна во всей красе Тургайская ложбина. Она залита солнцем, на плоском дне блестят одинокие озера, вьются высохшие мертвые русла, синеет вдали противоположный берег. Эта солнечная долина здесь удивительно напоминает пролив.
Между двумя большими озерами, на дне долины зеленеет лес. Целый бор! Он разросся у озер в извилистый массив, вытягивается зелеными лентами у подножия противоположного ската долины, взбегает на дальнюю трассу. В сухой южной степи лес кажется зеленым видением.
Наурзумский бор.
Много наслышались мы о нем. Это самый южный остров леса в Кустанайской степи. Спускаемся на дно Тургайского прохода. Вокруг плоская, светло-зеленая равнина — ковыльно-типчаковая степь, плодородные каштановые и супесчаные почвы. Кое-где степь распахана. Сухо — выгорают травы, сохнет почва: нет воды. Солнце прокаливает плоскую долину, едем как по горячему противню. Плодородие огромной долины сковано безводьем.