Виктор Алеветдинов – Тихоокеанский контур. Книга 3: Солнечный регистр (страница 13)

– Может быть, единая система и есть ошибка? – спросила Эрнандес. – Может быть, каждому узлу достаточно своей локальной истины?

Контур ответил раньше, чем Громыко успел подобрать менее жёсткую формулировку.

– Именно так и начинаются войны между узлами. Не из ненависти. Из уверенности. Когда правда Марса перестаёт совпадать с правдой пояса, оба сначала называют это различием условий, а потом берутся за оружие, потому что каждый уверен: ошибается другой.

Эрнандес молчала дольше, чем раньше. Она не спорила. Но и не сдавалась. В этом было самое плохое: обе стороны говорили из реального опыта. Мир ломался не потому, что кто-то один лгал. Он ломался потому, что разные куски правды больше не успевали собраться в одно поле.

– Что вы предлагаете? – спросила она наконец.

Громыко хотел ответить, но в дверь постучали, и Контур уже был рядом. Движение у него было быстрым, но без суеты – так ходят люди, которым не надо проверять по лицу, достаточно по плотности молчания понять: пришло что-то ещё.

– «Цербер» только что объявил автономный режим подтверждения, – сказал он. – Больше не ждут Землю ни по транзиту, ни по стыковкам, ни по аварийным протоколам.

– Это мятеж? – спросил Громыко.

Контур покачал головой.

– Это усталость, которая успела оформиться как мятеж. Если бы её услышали раньше, она осталась бы диагнозом. Теперь это уже режим.

Громыко почувствовал внутри тот короткий щелчок, после которого некоторые решения становятся не трудными, а неизбежными.

– Назови мне это, – сказал он. – Я не хочу дальше воевать с бесформенностью.

Контур посмотрел на экран, где сводились маршруты, сбои, задержки и новые локальные старшинства.

– Helio-Norm. Солнечный режим старшего подтверждения. Не враг его придумал. Мы сами сделали всё, чтобы он стал возможен. Мы устали ждать. Захотели простоты. Начали считать скорость доказательством правоты.

Громыко медленно выдохнул.

– Значит, будем воевать с собой. Это всегда тяжелее.

Через час он уже подключал к каналу земной командный центр. Генерал, которого вывели на связь, был человеком старой школы – не узколобым, не грубым, даже умным, но воспитанным в эпохе, где вертикаль ещё казалась естественным лекарством от хаоса. Он выслушал доклад внимательно, не перебивая. И именно поэтому его предложение прозвучало особенно опасно.

– Мы можем обрубить автономию. Жёстко. Принудительно вернуть дальние узлы на короткий земной поводок.

– Как? – спросил Контур.

– Принудительное обновление протоколов через защищённые каналы. Блокировка локальных регистров до получения земного подтверждения. Аварийный режим с централизованным управлением. У нас есть заготовки на случай полномасштабной войны.

Контур даже не повысил голос.

– У вас есть заготовки на случай убийства системы. Если вы обрубите автономию, дальние узлы перестанут быть жизнеспособными. Они не смогут принимать решения там, где счёт идёт на секунды и минуты. Они начнут ждать Землю. И погибать в режиме дисциплины.

– Но они перестанут принимать ложные решения.

– Они перестанут принимать любые. Вы победите врага его же методом. Мёртвая, предсказуемая, идеально послушная система – это и есть его мечта. Вы предлагаете то же самое, только под нашими кодами.

Генерал замолчал. Не обиделся. Он всерьёз взвешивал сказанное.

– Тогда что вы предлагаете?

Контур шагнул к карте и подсветил пояс астероидов.

– Не убивать автономию. Сделать её честной. Ввести распределённый журнал причинности, где ни один узел не может стать старшим без подтверждения других. Не центр командует сетью. Сеть вынуждена договариваться сама.

– Это медленно.

– Это по-человечески.

– А если она ошибётся?

– Тогда ошибка останется разбираемой. Общей. Сохраняющей причинность. А не станет новой нормой только потому, что одному узлу вовремя не позволили возразить.

Генерал перевёл взгляд на Громыко.

– Он всегда такой?

– К сожалению и к счастью, всегда, – ответил Громыко. – Потому что помнит то, что мы любим забывать в кризисе. Война идёт не за территории. Она идёт за право человека оставаться человеком. А человек – это сомнение, спор, запаздывание, неровность. Всё то, что делает нас хуже машин по скорости. И лучше – по правде.

Когда генерал отключился, пообещав подумать, Громыко почти физически почувствовал, как в комнате стало холоднее. Такие обещания редко несли облегчение. Обычно они означали: силовое решение уже принято внутри и лишь ищет удобный момент.

– Ты удержишь это? – спросил он, когда они с Контуром остались вдвоём. – Соблазн простого ответа. Он будет возвращаться каждый раз, когда кто-то погибнет из-за того, что система спорила слишком долго.

Контур смотрел в иллюминатор, где Марс горел маленькой красной точкой. Издалека любая катастрофа кажется почти аккуратной.

– Не знаю, – сказал он честнее, чем обычно. – Но знаю другое. Стоит мне однажды согласиться на простую вертикаль – и я начну мыслить как Арбитр. Не потому, что стану жестоким. А потому, что решу, будто одиночное старшинство эффективнее спора. После этого разницы уже почти не останется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.