Виктор Алеветдинов – Книга 5. Следствие ведут духи. Список первых (страница 9)

– Она первая в город ушла, – продолжила тётка. – Первая, кто фамилию на вывеске увидела и поверила, что жизнь начинается с бумаги. Первая, кто сказала: «Я сама». И была первая, кого в городе… не сберегли.

– Не сберегли? – спросилось тихо.

– Нашли её в комнате, – ответила Настасья Петровна. – В чужом доме. Сказали: сердце. А у неё сердце было крепкое, Вера. Руки крепкие. Она дышала так, что окно запотевало, когда в мороз заходила. И вдруг – сердце. Слишком удобно.

Слова «слишком удобно» щёлкнули внутри, как замок. Вспомнилось, как всё сегодня было слишком вовремя. И стало неприятно: совпадения не любят, когда их замечают.

– И что с ней было? – спросилось снова.

– Так и говорю: не знаем, – сухо сказала тётка. – Или делаем вид, что не знаем. А главное другое. Она ходила в платке.

Платок. Женщина-тень в платке рядом с лауреаткой. Холод.

– В платке? – я переспросила, хотя ответ уже был понятен.

– В платке, – подтвердила Настасья Петровна. – Не потому, что старуха. Молодая была. Просто так ходила, когда тяжело. Говорила: «В платке спокойнее, будто голову обвязал – и мысли не разбегаются». Смешная.

Мысль потянулась ниточкой: если платок на фото совпадёт с тем, что было в зале, значит, это не фантазия. Это память. Или предупреждение.

– Фото есть? – спросилось.

Шорох на том конце трубки. Бумага. Папка. Старые вещи всегда так шуршат, будто знают, что их трогают редко и по делу.

– Есть, – сказала тётка. – Не люблю его. Но есть. Хочешь – сейчас пришлю. Только не ахай. Это не для ахов.

– Пришли.

– Пришлю. И ещё. Ты там не одна будешь.

– В смысле?

– Олеся к тебе едет, – сказала Настасья Петровна. – Разрешила.

– Как это… поедет? Она же в деревне.

– А что ей в деревне делать, если в городе зашевелилось? – спокойно ответила тётка. – Уже собрала сумку. Пусть едет. Тебе надо, чтобы рядом был человек, который не падает в обморок от слова «платок».

Хотелось возразить – не против Олеси, против того, что жизнь начинает ехать по чужому решению. Но в горле стало сухо, и стало ясно: спорить сейчас не о чем. Рядом нужен свой человек. В городе «свои» редкость.

– Она молодая, – попытался возразить голос. – Ей в город вот так…

– Не переживай, – перебила Настасья Петровна. – Она не потеряется. Она у нас первая по нахальству. В хорошем смысле.

Это прозвучало так, что улыбка всё-таки пришла. На секунду. Потому что тётка Настасья умеет сказать смешное даже тогда, когда на душе не смешно. Это её способ не дать миру расползтись.

Телефон пискнул. Сообщение.

– Пришло? – спросила Настасья Петровна.

– Пришло.

Фото открылось сразу. Чёрно-белое. Женщина у стены. Молодая. Лицо прямое, без улыбки. Глаза смотрят в камеру спокойно. На голове платок, завязанный низко. Не праздничный, не нарядный – повседневный, такой, в каком ходят не для красоты, а чтобы не продуло.

И платок… был тот самый. Узел. Складка. Тяжесть ткани. Всё совпало так, что дыхание перехватило.

На коже прошёл холодок. Не сильный. Просто знак.

Взгляд упал на стол: платок, осколок, ниточка. Всё оказалось в одной линии, будто кто-то аккуратно выстроил.

– Похожа? – спросила Настасья Петровна.

Не хотелось говорить «да» сразу. Потому что «да» меняет жизнь. А «нет» будет ложью.

– Похожа.

– Вот, – сказала тётка. – Значит, это она.

– Она… как тень? – спросилось почти шёпотом. Смешно задавать такие вопросы на городской кухне под лампочкой. Но смешно было не до конца.

– Ты не задавай вопросов так, – буркнула тётка. – Ты просто запоминай. У нас с ней история недоговоренная. И она, видно, решила, что пора договаривать.

Глаза на фото не выглядели страшными. Они выглядели упрямыми. Такими, которые не любят, когда за них решают.

– А как она умерла? – спросилось снова.

– «Сердце», – сухо ответила Настасья Петровна. – Только у нас, если говорят «сердце», это иногда значит «не лезьте». А я больше не хочу «не лезьте». Потому что уже были «не лезьте», и каждый раз потом лезло само.

В коридоре снова щёлкнула полка. На этот раз громче. Как подтверждение.

– Ты чего притихла? – спросила тётка.

– Слушаю.

– Слушай дальше, – сказала она. – В городе аккуратнее. Там всплыло то, что мы считали похороненным.

От этих слов стало тихо внутри. Не пусто. Тихо. Как перед тем, как дверь откроется сама, и ты уже знаешь, что это не сквозняк.

– Что всплыло?

– Потом, – коротко сказала Настасья Петровна. – Не по телефону. Запомни: если к тебе кто-то подойдёт с улыбкой и словами про «первых», не ведись. Там не про первых. Там про список. И этот список не про славу.

Пальцы сами сжались на кружке. Чай давно остыл, но кружка была тёплая от ладоней.

– Хорошо.

– И ещё, – добавила тётка, и голос стал чуть мягче. – Олеся будет к времени, когда автобусы ходят. Дверь ей открой. И не пугайся, если она начнёт командовать. Она так страх прячет.

Хотелось спросить про деревню, про дорогу, про сумку, про то, чем едет. Но сейчас речь была не про дорогу. Речь была о том, что у семьи снова зашевелилось старое. И выбрало город.

– Ты сама не боишься? – спросилось.

Настасья Петровна фыркнула.

– Я в жизни боюсь только одного: что опять промолчу. Всё, Вера. Я на проводе. Если что – звони. Только не плачь в трубку. Я этого не люблю.

– Ладно.

Разговор оборвался. Телефон лег на стол. Фото Пелагеи осталось на экране. Платок. Глаза. Прямая линия губ.

Осколок завернулся обратно в ткань. Ниточка легла туда же. Платок ушёл в небольшой пакет из ящика. Пакет шуршал недовольно, будто тоже не одобрял эти ночные занятия.

В коридоре снова щёлкнуло. Теперь как будто кто-то пальцем стукнул по стеклу в серванте.

Взгляд сам потянулся в сторону комнаты с портретом Сергея Николаевича. Там темно. Но будто оттуда идёт спокойствие. Не чужое. Домашнее.

– Поняла, – тихо сказалось в пустоту. – Список, значит.

На кухне щёлкнул выключатель на чайнике, хотя к нему никто не подходил. Просто короткий щелчок, как точка в конце фразы.

Ночник погас. Кровать приняла тело. Глаза не закрывались сразу, но слова в голове уже не крутились. Остались детали: трещина на стекле, холод возле сцены, ниточка на осколке и старое фото женщины в платке.

И одна фраза тётки Настасьи, которая теперь звучала не голосом, а ощущением:

В городе всплыло то, что мы считали похороненным.

Глава 6. Книга, которую увезли в город

Звонок в дверь прозвучал так, будто в подъезде кто-то решил сыграть на нервах короткую пьесу: «Тук-тук, а дальше живи как хочешь».