Виктор Александров – Тимур — сын Фрунзе (страница 47)

— Производственный дефект. А я уж измаялся: неужто, думаю, прошляпил?

Замена двигателя, да еще в январскую стужу, — дело тяжелое, хлопотное. Стаскивая с полуторки треногу с блоком. Аверченко и Менков, бодрясь, покрякивали:

— Теперь двигатель поставим классный!

Захаренков, уходя в диспетчерскую, тоже оптимистически заметил:

— И верно, без волокиты дефицитный мотор получили. Мне такое новое начальство по душе.

Слушая их, Тимур помалкивал и заклинал себя: «Никогда… ни при каких условиях… ни при каких обстоятельствах… даже намеком ты не должен давать повода хотя бы на малую привилегию. Только как все!»

Меняли двигатель два дня, почти без перерыва. Тимур не отходил от самолета и наравне со всеми участвовал в изнурительной работе. Сержантам были по душе сноровка и трудолюбие командира, а Менков даже шутливо похвалил:

— А у тебя, лейтенант, ладно и толково получается!

Тимур, вытирая паклей запачканные тавотом руки, не без гордости ответил:

— Еще в летной школе любил с моторами возиться.

— А ты переходи в технари, без работы не оставим! — И засмеялся с добродушной подковырочкой: — Только вот ключи холодные.

— Работой меня, Дима, не запугать, а холода не боюсь… Только моя работа там! — И Тимур махнул в морозную синь неба.

Во второй половине следующего дня Тимур и Захаренков пошли за разрешением на облет. Получив команду опробовать новый мотор в воздухе, Тимур полузагадочно сказал начальнику штаба эскадрильи:

— Качну крыльями, — значит, все в порядке и…

— Что «и»?

— … и не беспокойтесь. А то как-то складывается: я доставляю всем много хлопот. Вот вы приехали, оторвал вас от дела.

— Не я, так другой бы приехал: на машине должен быть старшим средний командир.

— Одним словом, не беспокойтесь.

Взлетев, Тимур прочертил по безоблачному небу несколько кругов, пролетел бреющим над своими помощниками и диспетчерской, помахал крыльями и взял курс на Крестцы.

Захаренков покосился на дежурного. Тот, следя за быстро удаляющимся в западном направлении истребителем, укоризненно покачал головой:

— Непорядок… Я ж дал разрешение только на облет.

— Почему непорядок? — возразил Захаренков. — Двигатель работает отлично, а летчик спешит в свою часть.

— Двигатель-то работает отлично, а вот я, выходит, погано: надо бы не отдавать полетный лист.

Точка превратилась в точечку и вскоре совсем исчезла. Захаренков сказал:

— Понимаю его. Ведь вы бы после облета не разрешили ему сегодня лететь в Крестцы — кончается светлое время!

— С утра бы полетел.

Захаренков тронул двумя пальцами висок под срезом цигейковой шапки:

— С утра у нас другие задачи.

Погрузив в полуторку испорченный двигатель, аварийная команда тут же покинула аэродром.

Самолет над поселком Крестцы появился с восточной стороны. Он облетел его по кривой, прочерчивая незримый след по линии мертвой, ледяной реки, опушки леса, пересек дорогу на Старую Руссу и, круто свернув, вышел на довольно обширную площадку, значительно приподнятую над поселком, — полевой аэродром.

Уже смеркалось, но, увидев виражирующий Як-1, дежурный по полетам приказал выложить посадочный знак, и вскоре истребитель сел. Дежурным оказался старший лейтенант Усенко. В этот день он не поднимался в воздух и по случаю дежурства по полетам был чисто выбрит. Узнав Тимура, Усенко обрадовался и сразу же по секрету выложил:

— Батя жутко переживал твою вынужденную. Успокоился тогда лишь, когда прилетел Иван и рассказал, что ты в полуслепом полете уверенно сел на расчищенный пятачок незнакомого аэродрома. И я отмечу: классно летаешь — сумерки, а посадил свой «як» что надо, на три точки!

Тяготясь и все же радуясь похвале этого, казалось, никогда не унывающего летчика, Тимур поспешил перевести разговор и стал расспрашивать, далеко ли до штаба и в какой землянке расположился Иван Шутов.

— В штаб доложим прямо по телефону отсюда, а насчет землянки разочарую. Землянки отданы в их распоряжение, — махнул он в сторону Лукьяненко и других механиков, которые уже завладели прилетевшим «яком» и затаскивали его под защиту капонира. — А весь летный состав разместился в поселке, в домах местных жителей.

Из диспетчерской землянки Тимур позвонил в штаб полка и доложил о своем возвращении.

Вскоре совсем смерилось, и Усенко, сдав дежурство по полетам, на правах старожила повел Тимура в поселок, повествуя по пути о девчатах-бойцах из местного БАО[6]:

— Кого только среди тех красунь нет: оружейницы, медички, парикмахерши, поварихи… Нет, Тимур, что там ни говори, а в Крестцах мне нравится. Тем более что и в названии слышится родное — Крещатик. Чуешь: Кре-ща-тик!

Усенко вздохнул и надолго умолк. Миновав аэродромную проходную и притопывая унтами по поскрипывавшему снегу, они спустились по довольно крутому и скользкому уклону. Сразу же вошли в поселок и натолкнулись на патрулей. Один из них, боец в куцей шинельке, колотил кулаком в щелеватую ставню и надсадно кричал:

— Хозяева, а хозяева! Гаси свет аль маскировку справьте!

На ближайшей улице Усенко остановился у небольшого дома и почти торжественно объявил:

— Запомни свой новый бивак: Западная! Говорящий адресок, не правда ли? Отсюда путь только на запад! Ну, пока! Иван, поди, уже с хозяйкой чай гоняет.

Быстро зашагал, загребая сухой снег приспущенными унтами. Когда его поглотила темнота, Тимур постучал в дверь. Пожилая женщина, подслеповато щурясь, пропустила его вперед и спешно захлопнула дверную створку, чтобы заметавшийся светлячок плошки, чадившей в сенцах, не вылетел наружу и не рассердил бдительных патрулей.

Тимур вошел в комнату, и сразу же из-за стола, на котором- действительно уютно сиял самовар, выскочил Шутов и восторженно загремел:

— Девчата, так это ж Тимур, кедровые шишки! — и, как однажды в Монино, по-медвежьи сграбастал его и даже приподнял. — Прилетел?

Тимур, радуясь встрече и поддаваясь веселому порыву Ивана, тоже балагурно отрапортовал:

— Прилетел… машину приняли… в штаб позвонил… готов выполнять любое новое задание своего ведущего!

— Задание таково: разоблачайся и за стол чаевничать!

«Девчатами» оказались все та же пожилая женщина с добродушным подбородком и печальными подслеповатыми глазами да притихшая молоденькая полнушка в военной гимнастерке с зелеными петлицами, на которых поблескивали медицинские эмблемы.

Шутов с Тимуром минут пять еще шумели в соседней комнате, потом пили чай, и Тимур уже знал, что пожилая женщина — их хозяйка, а притихшая и как-то напряженно поглядывающая на него полнушка — Тоня, медсестра из БАО, прикомандированная к их полку. Оказалась же она здесь по долгу службы: проверяет санитарные условия квартир, в которых разместились летчики нового полка.

Тимур, глядя на строгую складочку у переносья и серьезные глаза девушки, развеселился: «Значит, тебе, хмурый товарищ медик, санитарные условия понравились, коли засиделась за этим великолепным самоваром!» И если бы Тоня обладала способностью читать его мысли, то для нее последнее, что он о ней шутливо подумал, оказалось бы тягчайшим ударом: по рассказам веселого сибиряка она успела создать пленительный образ его ведомого, который почти буквально свалился с неба. И вот он — в сто раз прекраснее! — сидит напротив нее, помешивает в стакане ложечкой, рассказывая о выползовских злоключениях.

— А больше всего, Иван, мне там понравился один славный дядя-усач, механик. Мудрый мастеровой и обладатель великолепного кисета с убийственно крепким самосадом. А по кисету вышивка-клич: «Кури самосад душистый и бей оккупантов-фашистов!»

Вскоре Тоня заторопилась и наотрез отказалась, чтобы ее провожали. Тут же и они, поблагодарив хозяйку за чай, пошли к себе. Проходя мимо этажерки, Тимур успел нагнуться и мельком просмотреть корешки книжек, стоявших на средней полке тесным рядком, а на верхней под мережной салфеткой приметить голубой ящик патефона. Подумал даже: «Надо как-нибудь «Орленка» послушать».

— Славная сестричка, — сказал Шутов, когда они вошли в свою комнату. — Серьезная, мало улыбается.

— Может, у нее дом там… за линией, потому и не улыбается.

— Не знаю. Да и спрашивать об этом не стоит. Если и впрямь за линией фронта, спросишь — только рану ворохнешь.

— Пожалуй.

Разобрали постели. Выключили свет. Легли. Слышно было, как Шутов потянулся и неожиданно негромко пропел:

— Живет моя отрада в высоком терему, а в терем тот высокий… — И, оборвав песню, заговорил мечтательно: — Есть на моей родине город Тайга, а в той Тайге действительно терем стоит высокий и живет в нем моя отрада Лина. Симпатичная такая, с лицом сибирячки, той, что в возке сидит на картине «Взятие снежного городка». — Помолчав, пояснил: — Суриков нарисовал, слыхал?

— Да. Динамичное полотно. Удалец на разгоряченном коне преодолевает снежный барьер. И возок, кажется, есть, но… сибирячки не помню.

— Как же! Их две. Одна к тебе затылком сидит, а другая профилем. Копия Лина… А может, только мне так кажется. Она сестра моего дружка Сашки, тоже летчика. Вместе летную школу с ним окончили и на пару в часть с назначением укатили. А перед самой войной отпуск нам выпал. Ой, Тимур, как я его, кедровые шишки, знаменито провел! Приду к ее дому, задеру повыше голову — на втором этаже жила, — приложу рупором ладони и напеваю: «Живет моя отрада в высоком терему…» Она выглянет в окно и кричит: «Выхожу!» Тимур, не спишь?