Виктор Александров – Моя лавка чинит чудеса, которые больше никому не нужны (страница 44)

Эйра, выбежав из-за стола, на мгновение замерла в дверном проёме, увидев, как мастерская превращается в колдовской костёр, и лишь инстинкт заставил её броситься к шкафу с особо ценными артефактами, хватая те, что можно было унести, не задумываясь о порядке и бухгалтерии.

Бен, впервые за всё время лишённый своей лёгкой улыбки, метался между залом и выходом, вытаскивая коробки, свитки, редкие амулеты, срывая их со стен, пока зелёное пламя уже лизало край прилавка, оставляя на нём трескающийся след.

Роуэн в последний раз оглянулся на мастерскую — на стол, за которым они ночами работали, на стены, где каждая руна была написана его рукой, на накопитель, который он когда-то собирал с гордостью, считая его символом их роста и независимости, — и понял, что проиграл.

— Уходим, — тихо сказал он, и это слово далось ему тяжелее любого заклинания.

Они выбежали на улицу, отступая перед волной изумрудного света, который уже пробивался сквозь окна, превращая стекло в расплавленные капли, стекающие вниз, как слёзы.

Через полчаса у их лавки стоял почти весь город.

Люди сбегались, перешёптывались, кто-то кричал, кто-то приносил вёдра с водой, выливая их на пылающие стены, но вода испарялась, даже не коснувшись сути огня, оставляя лишь облака белёсого пара.

Зелёное пламя поднималось вверх, но, словно удерживаемое невидимой границей, не перекидывалось на соседние здания; оно билось о тонкий, едва различимый купол пространственного искажения — старое защитное плетение Роуэна, наложенное когда-то «на всякий случай», и теперь этот случай стал единственным, что спасало улицу.

Роуэн стоял в нескольких шагах от горящего дома, и его руки, обычно твёрдые и уверенные, дрожали так, что он вынужден был сжать их в кулаки, чтобы скрыть это от окружающих.

Он смотрел, как рушится крыша, как балки, пропитанные маной, вспыхивают ослепительным светом и осыпаются пеплом, и в его глазах отражался не просто пожар — в них отражались месяцы труда, бессонные ночи, первые клиенты, первые удачи, первые ошибки, которые они исправляли вместе.

Бен сел прямо на мостовую, не заботясь о пыли и копоти, обхватил голову руками и тихо выдохнул что-то бессвязное, будто пытался убедить себя, что это сон, что сейчас он поднимется, войдёт внутрь и всё будет на своих местах — прилавок, коробки, артефакты, вся его привычная территория лёгкого обмана и честной выгоды.

Алан стоял чуть в стороне, переминаясь с ноги на ногу, и его взгляд был прикован к мастерской, к тому месту, где находился накопитель, и мысль, что он должен был проверить контуры, должен был заметить перегруз, должна была быть его ответственностью, била его сильнее любого взрыва.

Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, извиниться, признаться, но слова застряли в горле, потому что в этом огне горела не только древесина — в нём горела их общая ошибка, их усталость, их отвлечённость на споры с Министерством и требования города, их самоуверенность, что система выдержит ещё один день.

Эйра подошла к Роуэну и, не говоря ни слова, обняла его, крепко, почти отчаянно, прижимаясь к нему так, словно пыталась удержать не тело, а его самого — его веру, его стержень, его способность идти дальше.

Он сначала стоял неподвижно, будто не чувствуя прикосновения, а потом медленно, с усилием, обнял её в ответ, и в этом жесте было больше боли, чем в любом крике.

Прошло ещё два часа.

Пламя постепенно тускнело, становилось менее ярким, менее жадным, и когда последняя заключённая в нём мана исчерпала себя, зелёный свет погас, оставив после себя лишь тёмные, дымящиеся угли и перекошенный остов, который ещё недавно был их домом.

От лавки остались обугленные балки, расплавленные фрагменты металла и груда пепла, в котором уже нельзя было различить ни прилавка, ни мастерской, ни уютного стола у окна.

Лишь тонкий, едва заметный остаточный контур в воздухе напоминал о пространственной защите, благодаря которой огонь не вышел за пределы стен, словно даже разрушаясь, Роуэн всё ещё защищал других.

Город медленно начал расходиться, люди качали головами, шептались о несчастье, о магии, о судьбе, а они стояли перед тем, что осталось, и каждый чувствовал, будто вместе с досками и камнями сгорела часть его самого.

И в этой тишине, после огня, боль была громче любого взрыва.

Первые два дня после пожара прошли в каком-то вязком, нереальном тумане, где время словно потеряло привычную поступь и растеклось по улицам города тяжёлым осадком, а друзья жили будто на автомате — собирали уцелевшие вещи, отвечали на сочувственные кивки прохожих, разбирали документы, которые чудом не успели обратиться в пепел.

Они перебрались в большую комнату над шумной, хорошо обставленной и дорогой таверной у восточных ворот — место временное, пахнущее вином, жареным мясом со специями и чужими разговорами, но всё же с крышей над головой и столом, на котором можно было разложить бумаги.

Именно за этим столом Эйра и спасла их во второй раз.

Она сидела, склонившись над аккуратно выровненными листами договора страхования, подписанного ещё полгода назад «на всякий случай», когда Роуэн, при открытии лавки, настоял, что накопитель маны — слишком серьёзное оборудование, чтобы полагаться лишь на собственную осторожность.

В то время ему и Алану казалось, что это излишняя предосторожность, почти паранойя.

Теперь — единственная ниточка.

Эйра методично собирала доказательства: акты о пожаре, подтверждение магической природы возгорания, заключение городского инспектора, который сам растерянно разводил руками, объясняя, что это не диверсия и не преступление, а перегруз контура стабилизации.

Она не спорила, не обвиняла, не искала виноватых — её голос был ровным, деловым, вежливым, но твёрдым, когда она общалась с представителем страховой гильдии, подчёркивая каждый пункт договора, где чётко говорилось о компенсации при аварии оборудования.

И когда через несколько дней пришёл официальный ответ с печатью — сумма, пусть и не покрывающая всего, но достаточная, чтобы встать на ноги, — в комнате впервые за это время стало немного легче дышать.

Бен, прочитав письмо, присвистнул и впервые за дни позволил себе улыбнуться, хоть и очень вымученно. Было видно как сильно он привязался к тому месту и как близко к сердцу он переживал эту, без сомнения трагедию.

Алан выдохнул так, будто всё это время держал тот самый воздух с пожара в груди. И на его лице впервые за долгое время появилась лёгкая улыбка.

Роуэн молчал дольше всех, глядя на цифры, которые означали не просто деньги, а шанс.

Но настоящий поворот произошёл вечером того же дня.

Таверна гудела — кто-то играл на лютне, в дальнем углу спорили купцы, а у стойки смеялись наёмники, и в этом шуме они сидели за своим столом, обсуждая осторожные, неуверенные планы — возможно, восстановить лавку на том же месте, возможно, уменьшить масштабы, работать аккуратнее, медленнее.

Дверь распахнулась, впустив внутрь поток прохладного воздуха и человека, которого они меньше всего ожидали увидеть.

Элдрис.

Их бывший конкурент, человек, чья лавка располагалась через две улицы, чьи цены всегда были на пару процентов выше, а упаковка всегда была "премиальной", чьи поставщики загадочным образом появлялись там же, где и их собственные.

Он выглядел как обычно — безупречно одетый, с аккуратно зачёсанными назад волосами и внимательным, цепким взглядом человека, привыкшего просчитывать на три шага вперёд.

Он заметил их сразу и, не колеблясь, направился к столу.

Наступила пауза — короткая, но ощутимая.

— Присяду? — спокойно спросил он, уже отодвигая стул.

Бен прищурился, Алан напрягся, а Роуэн лишь молча кивнул.

Элдрис не стал ходить вокруг да около.

Он сказал, что пожар — трагедия, но также и точка обнуления.

Что город для них теперь будет тесен — слишком много проверок, слишком пристальное внимание Министерства, слишком свежи слухи. И что он понимает их прекрасно каково это терять собственное заведение. Учитывая что свою лавку ему пришлось закрыть из-за возможного финансового краха, который он упредил.

Что их имя уже вышло за пределы этих улиц, и если начинать заново — то не здесь. Здесь слишком… мелко. Да, много авантюристов и местных бабушек им будут благодарны. Но это реально то чем они хотят заниматься? Торговать зачарованными горшками и делать кинжалы, для охоты на гоблинов?

Он разложил перед ними карту — аккуратную, дорогую, с пометками торговых путей, и указал на столицу.

— В столице спрос в разы выше, — сказал он, слегка постукивая пальцем по центру карты. — Там артефакты — не роскошь, а необходимость. Там гильдии платят за качество, а не за слухи. Да, больше конкуренция, но у вас есть имя, есть бренд. Чуть подгоревший, но бренд. И это дорогого стоит!

Он говорил спокойно, без издёвки, без привычной хитрости и смыслов "между строк", и в его голосе не было ни капли злорадства.

Напротив — деловой интерес.

Эйра первой задала прямой вопрос:

— И что ты хочешь взамен?

Элдрис усмехнулся уголком губ.

Он объяснил, что рынок столицы велик, но сложен, что одному пробиться трудно, но с надёжной компанией — проще, если разделить направления, поставщиков, каналы сбыта.

Он предложил вложить часть своего капитала в открытие их новой лавки — официально, через договор стратегического партнёрства.