Викрам Сет – Достойный жених. Книга 2 (страница 186)
– О чем?
– Что ты пишешь этому парню.
– Да.
– И насколько это серьезно?
– Ма говорит, чтобы я выходила за него.
Кабир молча наблюдал за своей рукой, мешавшей кофе.
– Ничего не хочешь сказать по этому поводу? – спросила Лата.
Он пожал плечами.
– Ты меня ненавидишь? Тебе все равно, за кого я выйду?
– Не говори глупостей, – сердито бросил Кабир. – И пожалуйста, вытри слезы. Они разбавляют твой кофе и портят мне аппетит.
Лата сама почти не замечала, как слезы наполняют ее глаза и стекают по щекам. Она не пыталась их стереть и не сводила глаз с Кабира. Ей было все равно, что подумает официантка или другие посетители. Да и сам Кабир тоже.
Он продолжал озабоченно мешать кофе.
– Я знаю пару смешанных браков… – начал он.
– У нас ничего не получилось бы. Никто бы не позволил. А я теперь не могу доверять даже самой себе.
– Тогда почему ты сидишь здесь со мной?
– Не знаю.
– И почему плачешь?
Лата ничего не ответила.
– Мой носовой платок грязный, – сказал он. – Если у тебя нет своего, возьми салфетку.
Лата утерла слезы салфеткой.
– И съешь пирожное, почувствуешь себя лучше. Это меня отвергли, а не тебя, но я не изливаю свое бедное сердце в слезах.
Она помотала головой:
– Мне пора идти. Спасибо.
Кабир ее не останавливал.
– Не забудь книгу, – напомнил он. – «Мэнсфилд-парк»?[246] Не читал. Расскажи потом, если вещь стоящая.
Лата, не оборачиваясь, пошла к выходу. Кабир тоже не смотрел на нее.
Встреча с Кабиром вывела Лату из равновесия (но когда было иначе? – подумала она), и она решила пройтись там, где рос баньян. Сев на большой перекрученный корень, она вспомнила их первый поцелуй, почитала стихи, покормила обезьянок и предалась размышлениям.
«Прогулки – мое лучшее лекарство, – подумала она с горечью. – Замена решительных действий».
Однако на следующий день она действовала очень решительно.
С утренней почтой ей пришли два письма. Она села на веранде у решетки, обвитой желтым жасмином, и вскрыла сразу оба. Госпожи Рупы Меры не было дома, когда доставили письма, иначе она сразу узнала бы почерк на каждом из конвертов и потребовала бы рассказать о содержимом.
В первом письме были напечатаны на машинке восемь строк без подписи, но с заголовком:
Лата радостно рассмеялась. Стишок ей понравился: он был довольно банален, но искусно сочинен и точно описывал их отношения. Она попыталась вспомнить, действительно ли просила его писать ей черным по белому или просто сказала, что в этом случае его словам легче поверить? И было ли это «скромное» предложение серьезным? Поразмыслив, она решила, что, скорее всего, да, и это ее немного огорчило.
Может быть, она предпочла бы, чтобы оно было подчеркнуто мрачным и страстным? А может, хотела бы, чтобы он вообще его не писал? Насколько страстное объяснение было бы в манере Амита – по крайней мере, в той манере, в какой он держался с ней? Многие его стихи были далеко не легкими как по стилю, так и по содержанию, но ей казалось, что он едва ли не прячет от нее эту сторону своей натуры, боясь, что темный пессимистический цинизм напугает ее и заставит отвернуться от него.
Тут она вспомнила его отзыв о ее собственном отчаянном стихотворении, которое она, поколебавшись, все же показала ему. Он сказал, что ему нравится, как оно написано, но не нравится мрачный тон. Какой же он тогда поэт? Может, ему следовало заняться какой-нибудь практической деятельностью – стать успешным адвокатом, например? Или, возможно, он признает ценность мрачного настроя в себе и других, но не одобряет, когда на таком спекулируют? А ее стихотворение, скажем честно, этим грешило. Несчастливое и тревожное настроение лучших стихов Амита показывало его таким, каким он был не в повседневной жизни, а в моменты интенсивного наплыва чувств. Но высокие горы редко поднимаются в одиночестве посреди равнины, и Лата чувствовала, что существует глубокая органическая связь между автором «Жар-птицы» и Амитом Чаттерджи, каким она знала его и каким он хотел казаться ей и другим.
Лата попыталась представить, что значит быть женой такого человека. Она встала и принялась ходить взад и вперед по веранде. Трудно было отнестись к нему серьезно. Брат Минакши и Куку, ее собственный приятель-гид по Калькутте, поставщик ананасов и суровый воспитатель Пусика… он был просто Амитом, и превратить его в мужа – это абсурд. От одной лишь мысли об этом Лата улыбнулась и покачала головой. Но она села, еще раз перечитала стихотворение и задумчиво поглядела поверх живой изгороди на территорию университетского кампуса с видневшейся вдали наклонной шиферной крышей экзаменационного корпуса. Она убедилась, что уже знает это стихотворение наизусть, как запомнила раньше и его акростих, и «Жар-птицу», и не только. Она даже не пыталась выучить его стихи, они естественным путем стали частью ее самой.
Второе письмо было от Хареша.
Моя дорогая Лата!
Надеюсь, у тебя и твоей семьи все в порядке. Я был так занят на работе все последние недели, что приходил домой совершенно измотанный и был не в том состоянии, чтобы писать тебе письма, которых ты заслуживаешь. Линия обуви с рантом Гудиера успешно совершенствуется; кроме того, я убедил руководство внедрить новую придуманную мной технологию, когда весь верх ботинка будет изготавливаться другим предприятием, а на «Праге» будет производиться только окончательная сборка. Конечно, это не подходит для нашей линии, а только для каких-нибудь башмаков. В общем, похоже, я доказал им, что они приняли меня не зря и что я не какой-нибудь неумеха, навязанный им господином Кханделвалом.
Могу сообщить хорошую новость. Говорят, что вскоре меня повысят до мастера, руководителя группы. Если это правда, это будет очень кстати, так как я с трудом справляюсь со своими затратами. Я по натуре немного расточителен, и мне нужен кто-то, кто бы меня сдерживал. Если это получится, значит правду говорят, что вдвоем жить дешевле, чем одному.
Я говорил несколько раз по телефону с Аруном и Минакши, но телефонная связь с Калькуттой не очень хорошая, и плохо слышно. Они, к сожалению, очень заняты всякими визитами, но обещали как-нибудь в ближайшем будущем найти время и приехать ко мне на обед.
В моей семье все хорошо. Дядя Умеш, который сомневался во мне, был удивлен, что мне удалось так быстро устроиться на такую работу. Моя приемная мать, которая на самом деле как настоящая мать для меня, тоже довольна. Я помню, когда я поехал в первый раз в Англию, она сказала: «Сынок, люди едут в Англию, чтобы стать врачами, инженерами, адвокатами. А зачем ехать так далеко, чтобы стать сапожником?» Я не смог сдержать улыбку тогда и сейчас улыбаюсь, вспоминая это. Я очень рад, что не являюсь бременем для них, что я прочно стою на ногах и что моя работа сама по себе полезна.
Могу порадовать тебя тем, что я бросил жевать пан. Кальпана предупредила меня, что ваша семья считает это непривлекательным, и, хотя я так не думаю, я решил быть уступчивым в этом отношении. Надеюсь, ты оценишь мои усилия меранизировать себя.
Есть вопрос, которого я не касался в двух моих последних письмах, и с твоей стороны очень благородно, что ты об этом не упомянула. Как ты знаешь, я был очень расстроен, когда ты произнесла то слово, которое, как я потом понял, ты употребила не в том смысле, в каком я его понял. Я в тот же вечер написал об этом Кальпане, потому что мне надо было выговориться. Да и вообще мне было почему-то тогда не по себе. Она упрекнула меня за мою «толстокожую бесчувственность» (она уже в колледже умела найти разные словечки) и сказала, что я должен извиниться и не вставать в позу. Но я не чувствовал за собой вины и потому не стал сразу тебе писать. Но теперь, через несколько недель, я понял, что был не прав.
Я человек практический и горжусь этим, но иногда попадаю в ситуации, когда не знаю, как себя повести, хотя у меня есть определенная позиция. И я думаю, что, наверное, нельзя быть чересчур гордым. Так что прими мои извинения, Лата, и прости, что я тогда испортил тебе новогодний день.
Надеюсь, что, когда мы поженимся (и надеюсь, что это «когда» а не «если»), ты будешь поправлять меня со своей легкой симпатичной улыбкой, если я буду напрасно обижаться на людей, которые не имели в виду ничего плохого.
Баоджи спрашивает меня о моих планах относительно женитьбы, но я пока не могу сказать ему ничего определенного. Так что, пожалуйста, как только ты решишь, что я буду для тебя подходящим мужем, сообщи мне. Я каждый день благодарю Бога, что встретил тебя и что постепенно мы лучше узнаем друг друга через письма и встречи. Мои горячие чувства к тебе возрастают с каждым днем и, в отличие от моих туфель, не имеют выходных. Излишне говорить, что на столе передо мной стоит твоя фотография в рамке и пробуждает нежные чувства по отношению к оригиналу.
Помимо того, что можно прочесть иногда в калькуттских газетах, и того, что я узнаю из деловой переписки с Кедарнатом, я почти ничего не знаю о семействе Капур. Я глубоко сочувствую им всем. Они наверняка переживают тяжелые времена. Кедарнат пишет, что Вина и Бхаскар очень расстроены, но он сам старается легко переносить трудности. Могу также представить, как трудно приходится Прану из-за смерти матери, происшедшей одновременно с тем, что случилось с братом. Хорошо, что у Савиты есть ребенок и увлечение юриспруденцией, которые отвлекают ее от тяжелых мыслей, хотя ей, наверное, нелегко сосредоточиться, особенно на таком сложном предмете, как юриспруденция. Не знаю, как я мог бы им помочь, но если есть что-нибудь, что я могу сделать, пожалуйста, напиши мне. Свежие книги по юриспруденции и тому подобному в Калькутте, я думаю, достать легче, чем в Брахмпуре.