Викрам Сет – Достойный жених. Книга 2 (страница 171)

– И почему вы применяете статью триста двадцать пятую, а не триста двадцать шестую? – спросил судья.

Первая из них рассматривала тяжкие телесные повреждения, и максимальный приговор, который мог быть вынесен судом, составлял семь лет, а в данный момент осужденного можно было выпустить на поруки. Во второй также фигурировали тяжкие повреждения, но с применением опасного оружия; передача на поруки запрещалась, и предусматривался сколь угодно большой срок заключения, вплоть до пожизненного.

Младший инспектор пробормотал, что оружие не было найдено.

Магистрат пронзил его взглядом.

– Вы хотите сказать, что эта рана, – он заглянул в медицинское свидетельство, – эти разрывы кишечника могли быть вызваны тросточкой?

Инспектор ничего не ответил.

– Я считаю, – сказал судья, – что вы должны продолжить расследование, пересмотреть свои показания и выдвинуть обвинение, которое напрашивается само собой.

Адвокат Мана встал и заявил, что эти решения выносятся по усмотрению самого следователя.

– Мне это известно, – отрезал судья, крайне недовольный тем, как велось дело. – Я не подсказываю ему, какое обвинение следует выбрать. – Он подумал, что, не будь медицинского свидетельства, инспектор, вероятно, выдвинул бы в качестве обвинения простое телесное повреждение.

Магистрат обратил внимание на то, что Ман не проявлял заметных признаков беспокойства. Очевидно, решил судья, он относился к тем преступникам, которые не извлекают никаких уроков из своих правонарушений.

Адвокат высказал просьбу отпустить Мана на поруки, поскольку выдвинутое на данный момент обвинение это допускает. Магистрат не возражал, но было видно, что он очень раздражен. Его раздражение было вызвано отчасти словами адвоката о «глубоком расстройстве клиента в связи со смертью его матери».

– Слава богу, на слушании дела по существу будет другой судья, – шепнул адвокат Ману.

Ман, начавший проявлять интерес к судебной процедуре, спросил:

– Я что, свободен?

– Да, на данный момент.

– А какое будет обвинение?

– К сожалению, пока неясно. Этот судья по какой-то причине хочет наказать вас по максимуму – причинить, так сказать, тяжкое повреждение.

На самом деле судья не стремился наказать Мана по максимуму, а хотел лишь соблюсти закон. Он не желал участвовать в попрании справедливости в угоду влиятельным людям, что, как он подозревал, происходило в данном случае. Он знал, что в некоторых судах это проходит, но не хотел допускать такого в своем.

«Человек не имеет права участвовать в каких-либо выборах, если он находится в заключении по приговору суда, или транспортируется и т. п., или содержится под стражей в полицейском отделении».

Так недвусмысленно требовал Закон 1951 года о народном представительстве, и потому Ман не мог голосовать на всеобщих выборах, для проведения которых он столько сделал. Он был прикреплен к избирательному участку в Пасанд-Багхе, а выборы в Законодательное собрание в избирательном округе восточного Брахмпура должны были проводиться 21 января.

Любопытно, что Ман мог бы участвовать в выборах, если бы жил в округе Салимпур-Байтар, потому что из-за нехватки компетентного персонала выборы в некоторых округах задерживались и там они состоялись только 30 января.

Предвыборная борьба стала чрезвычайно острой. Варис превратился из беззаветного помощника Махеша Капура в его бескомпромиссного противника. Изменилось все, и в беспощадной войне за голоса избирателей использовались и слухи со скандалами, и Закон об отмене системы заминдари, и религиозные чувства, и отношение к Конгрессу.

Наваб-сахиб не настраивал Вариса против Махеша Капура, но было ясно, что он в то же время не хотел, чтобы Варис помогал ему. А Варис считал теперь Мана не спасителем молодого навабзады, а мерзавцем, желавшим его убить, и потому обличал, как мог, и самого Мана, и его отца с прочими родными, их религией и их партией. Когда местное представительство Конгресса с запозданием прислало в форт Байтар свои плакаты и флаги, Варис устроил из них большой костер.

Варис находился в чрезвычайном возбуждении и выступал решительно и авторитетно. Местным жителям он всегда нравился, а теперь поднялся на волне популярности очень высоко. В нем видели защитника наваба-сахиба и его раненого сына, который, как предпочитал утверждать Варис, якобы до сих пор был при смерти из-за предательства мнимого друга. Навабу-сахибу приходится оставаться в Брахмпуре, говорил Варис, но если бы он мог участвовать в предвыборной кампании, то обличал бы со всех трибун подлого Махеша Капура, ответившего черной неблагодарностью на оказанное ему гостеприимство, и призывал бы изгнать его вместе со всем, за что он выступает, из избирательного округа, в который ему совсем недавно удалось проникнуть.

– Что отстаивают Махеш Капур и вся партия Конгресс? – вопрошал Варис, все больше входивший в роль местного политического лидера. – Что они дали людям? Наваб-сахиб и вся его семья в течение нескольких поколений трудились на благо народа, боролись с английскими захватчиками во время Восстания сипаев – то есть когда Конгресса еще и в проекте не было, – они гибли как герои, страдали вместе со всеми людьми, сочувствовали беднякам и помогали им чем могли. Посмотрите на электростанцию, больницу, школы, основанные отцом и дедом наваба-сахиба, – указывал Варис. – А религиозные фонды, которые они учредили и поддерживают? Вдумайтесь, с какой заботой об общественном благе наваб-сахиб организовывал на собственные средства великолепные процессии во время Мухаррама, праздничной кульминации всего года в Байтаре. А Неру и подобные ему стараются погубить любимого всеми человека и заменить его – кем же? Шайкой ненасытных и ничтожных правительственных чиновников, готовых сожрать людей с потрохами.

Тем, кто говорил, что помещики эксплуатируют народ, Варис советовал сравнить положение крестьян вокруг Байтара с тем, как живут в некой деревне неподалеку, где люди дошли до такой степени обнищания, что впору не сочувствовать, а ужасаться. Некоторые селяне, особенно безземельные чамары, настолько бедны, что просеивают испражнения волов в поисках непереваренных зерен, моют их, высушивают и едят. И тем не менее многие чамары так слепы, что собираются голосовать за Конгресс, который столько лет их угнетал. Варис призывал своих братьев из зарегистрированных каст прозреть и голосовать за велосипед, а не за пару волов, которые лишь напоминают им о худших минутах жизни.

Махеш Капур был вынужден занять оборонительную позицию. Все его внимание было теперь сосредоточено не на Байтаре, а на Брахмпуре: тюремной камере, больничной палате, комнате в Прем-Нивасе, где больше не спала его жена. Предвыборная кампания, которая поначалу выглядела как десятиконечная звезда с одним выделяющимся среди всех острием – им самим, постепенно превращалась в борьбу между двумя кандидатами, из которых один всячески подчеркивал, что он человек наваба-сахиба, а другой понимал, что его единственный шанс победить – это приглушить свою индивидуальность и выступать в качестве кандидата Джавахарлала Неру.

На собраниях он говорил не о себе, а о партии Конгресс. Но каждый раз его перебивали и просили объяснить поступок его сына. Правда ли, что Махеш Капур употребил свое влияние, чтобы избавить сына от наказания? А если молодой навабзада умрет? Правда ли, что существует заговор с целью устранения одного за другим лидеров мусульманского сообщества? Человеку, всю жизнь боровшемуся за дружеское сосуществование людей разных социальных слоев, национальностей и религий, за равноправие всех перед законом, тяжело было выслушивать эти обвинения. Не будь он подавлен, он отвечал бы так же резко, как обычно реагировал на тупую агрессивность, но едва ли это добавило бы ему очков.

Ни разу он не касался – ни осознанно, ни вспылив – слухов вокруг имени наваба-сахиба. Но теперь эти слухи проникли в Салимпур с Байтаром и в окружающие деревни, и, хотя речь шла о событиях двадцатилетней давности, слухи наносили даже больший моральный урон, чем то, что говорилось о Махеше Капуре. Индуистские коммуналистские партии старались использовать их в своей пропаганде на все сто процентов.

Однако многие, особенно в Байтаре, не верили слухам об изнасиловании и незаконнорожденности, а если и верили, то полагали, что наваб-сахиб и так уже достаточно наказан, горюя о сыне, и что нельзя обвинять человека в греховности беспредельно.

Даже чисто технически Махешу Капуру стало очень трудно проводить кампанию. Вместо двух джипов в его распоряжении была теперь только развалюха, предоставленная руководством Конгресса. Сын не мог оказывать ему помощь и знакомить его с местными жителями. Жена, которая могла бы найти общий язык с женщинами округа, умерла. Имелась вероятность, что Джавахарлал Неру в своем стремительном турне по закоулкам штата Пурва-Прадеш заглянет и в Салимпур, но ранее Махеш Капур был так уверен в своей победе, что не настаивал на этом визите, а теперь казалось, что лишь приезд Неру и может спасти положение. Он послал телеграммы в Дели и Брахмпур, прося Неру всего на несколько часов отклониться от маршрута и заехать в его округ. Но он понимал, что аналогичными просьбами премьер-министра засыпает половина кандидатов от Конгресса в штате, и не особенно надеялся на то, что именно ему удастся уговорить Неру.