Викрам Сет – Достойный жених. Книга 2 (страница 148)
Пластинка сыграла положенные три минуты и остановилась. Лата не поднялась, чтобы сменить ее. Наступила тишина.
– Я устала от Калькутты, – проговорила она легким тоном. – Хорошо, что завтра я иду в Ботанический сад.
– Я думал, мы проведем этот день вместе. Я специально его освободил, – сказал Хареш.
– Но ты же не сказал мне об этом.
– Но ты говорила – ты писала, что хочешь проводить как можно больше времени со мной. – Их разговор в какой-то точке круто свернул в непонятную сторону. Хареш вытер лоб рукой и нахмурился.
– У нас есть еще пять дней до моего отъезда в Брахмпур.
– Послезавтра мне надо выходить на работу. Отмени Ботанический сад. Я настаиваю! – потребовал он с улыбкой и взял ее за руку.
– О, не жлобствуй, – бросила она.
Он тут же отпустил ее руку:
– Я не жлобствую.
Лата посмотрела на него. Лицо его побледнело и стало неожиданно гневным.
– Я не жлобствую, – повторил Хареш. – Меня еще ни разу в этом не обвиняли. Никогда больше не называй меня жлобом. А сейчас я… я пойду. – Он встал. – Я найду дорогу на станцию. Пожалуйста, поблагодари своих от моего имени. Я не останусь на обед.
Лата была совершенно ошеломлена, но не пыталась остановить его. В школе Святой Софии они с девочками употребляли выражение «не жлобствуй» раз по двадцать в день, вовсе не желая оскорбить друг друга. Оно стало настолько привычным, что всплывало в ее речи и вне школьных стен при соответствующем настроении. Лата даже не понимала, как можно настолько обидеться из-за этих слов.
Хареш же, и без того выбитый из колеи каким-то непонятным настроением Латы, был оскорблен до глубины души. Он был способен простить мелкие обиды, но не мог вынести, чтобы девушка, которую он любил и ради которой был готов на многое, называла его жлобом – жадным, мелочным и низменным эгоистом. Он вел себя гораздо великодушнее, чем ее надменный и бесцеремонный братец, который с пренебрежением отнесся к стараниям Хареша принять их как следует в Прагапуре и не пожелал хотя бы из вежливости провести с ним вечер. Они смотрели на него, Хареша, сверху вниз? Возможно, его произношение было не таким безупречным, как у них, а речь не такой гладкой, но по происхождению он был не ниже их. А перенимать их англизированный налет он не собирался, как и мириться с тем, что его называют жлобом. Он не хотел иметь ничего общего с людьми, которые так к нему относятся.
Узнав, что Хареш ушел, госпожа Рупа Мера впала чуть ли не в истерику.
– Как это невежливо с его стороны! – воскликнула она и разразилась слезами. – Ты, должно быть, обидела его, – обратилась она к дочери. – Иначе он не ушел бы. Он обязательно попрощался бы.
Только Савита смогла ее успокоить. Затем, видя, что Лата не в себе, она села рядом и взяла ее за руку. «Хорошо, что Аруна нет дома, – подумала она, – он обязательно подлил бы масла в огонь». Постепенно она выяснила, в чем дело: Хареш неправильно понял Лату.
– О каком общем будущем может идти речь, если мы даже не понимаем, что говорит другой? – возопила Лата.
– Не думай сейчас об этом, – сказала Савита. – Поешь супа.
Что бы ни случилось, подумала Лата, всегда есть спасительный суп.
– И почитай что-нибудь успокаивающее, – посоветовала Савита.
– Что-нибудь из правоведческих трактатов? – улыбнулась Лата сквозь слезы.
– Да. Или… поскольку виновата в этом недоразумении в первую очередь школа Святой Софии, почему бы не заглянуть в альбом школьных автографов? Там полно старых друзей и высоких мыслей. Я часто листаю свой, когда у меня на душе кошки скребут. Я говорю совершенно серьезно, это не ма мне внушила.
Совет оказался неплохим. Посмеиваясь в душе над столь нелепым средством успокоения, Лата положила свой альбом рядом с тарелкой горячего овощного супа. Листая небольшие розовые, кремовые и голубые странички, она стала читать записи на английском языке, на хинди (сделанные ее тетушками и Варуном, в котором в какой-то момент проснулся патриотический дух) и даже на китайском (очень красивая, хотя и нечитаемая запись ее одноклассницы Евлалии Вонг). Назидательные, трогательные, забавные и шутливые строки, написанные разными чернилами и разными почерками, пробудили в Лате воспоминания и несколько восстановили ее душевное равновесие. Там же был вклеен даже отрывок из письма ее отца с карандашным наброском четырех обезьянок – его бандарлогов, как он их называл. Сейчас Лата как никогда жалела, что отца нет рядом. Она прочла пожелание матери, открывающее альбом:
На следующей странице одна из ее подруг написала:
Лата,
любовь – это звезда, на которую любуются мужчины, шагая по земле, а брак – это яма, в которую они падают.
С любовью и наилучшими пожеланиями,
Кто-то высказал такую мысль:
В любви нуждаются не совершенные, а несовершенные.
Одна из записей была сделана на голубой бумаге почерком, чуть клонившимся влево:
Холодные речи разбивают нежное сердце, как первый мороз разбивает хрустальную вазу. Ложный друг подобен тени на циферблате солнечных часов. В хорошую погоду ее видно, а с появлением туч она исчезает.
Пятнадцатилетние девочки смотрят на жизнь очень серьезно, подумала Лата.
В альбоме было и сестринское напутствие Савиты:
Глаза Латы, к ее собственному удивлению, опять были на мокром месте.
«Я, кажется, превращусь в ма, не достигнув и двадцати пяти лет», – подумала она. Эта мысль быстро высушила слезы.
Зазвонил телефон. С ней хотел поговорить Амит.
– Все готово к завтрашнему походу, – сказал он. – С нами пойдет Тапан. Ему нравится баньян. Можешь сказать ма, что я за тобой присмотрю.
– Амит, ты знаешь, у меня жуткое настроение. Боюсь, я буду совсем неподходящей компанией. Давай сходим туда как-нибудь в другой раз.
Она говорила невнятно, незнакомым даже для нее самой голосом. Амит, однако, игнорировал это.
– Подходящая ты компания или нет – я сам решу, – сказал он. – Точнее, мы вдвоем решим – завтра. Я заеду за тобой, но если ты не захочешь идти, я не буду настаивать. Договорились? Пойдем вдвоем с Тапаном. Я обещал ему Ботанический сад и не хочу его разочаровывать.
Пока Лата подыскивала слова, чтобы ответить, Амит продолжил:
– У меня довольно часто бывает плохое настроение – меланхолия к завтраку, хандра к ланчу, уныние к обеду. Но для поэта это сырье. Я думаю, стихотворение, что ты мне дала, было порождено чем-то вроде этого.
– Ничего подобного! – возмутилась Лата.
– Ага, вот ты уже выходишь из меланхолии, – засмеялся Амит и повесил трубку.
Лате с трубкой в руках оставалось только констатировать, что если некоторые плохо понимают ее, то другие слишком хорошо.
Моя дорогая,
я часто вспоминаю тебя после твоего отъезда, но ты знаешь, сколько мне надо времени, чтобы за что-нибудь взяться, даже на каникулах. Однако тут кое-что случилось, и я должна тебе об этом написать. Я долго не могла решить, сообщать тебе об этом или нет, но в таких случаях, наверное, надо действовать. Я была очень рада получить от тебя письмо и теперь ужасно боюсь расстроить тебя. Может быть, мое письмо задержится или совсем затеряется среди предвыборной почты и рождественской суеты. Вряд ли я буду об этом сожалеть.
Прости, что пишу так сбивчиво. Я не обдумывала письмо заранее, просто села и стала писать. Вчера я просматривала свои бумаги и нашла записку, которую ты прислала мне в Найнитал. В ней ты пишешь, что опять наткнулась на засушенный цветок. Я дважды перечитала ее, подумала о том дне в зоопарке и попыталась вспомнить, почему я дала тебе этот цветок. Наверное, я бессознательно хотела тем самым закрепить нашу дружбу. Цветок выражал мои чувства к тебе, и я рада, что могу поделиться своими радостями и печалями с таким замечательным, отзывчивым человеком, который так далеко от меня и в то же время так близко.
Правда, Калькутта не так уж и далеко, но поддержка друзей нужна все время, и я рада, что ты помнишь обо мне. Я опять просмотрела фотографии, где мы на сцене, раздумывая о том и об этом и вспоминая, как замечательно ты играла. Я поражалась этому тогда и продолжаю поражаться сейчас – это особенно удивительно потому, что ты бываешь очень сдержанной, замкнутой, не часто делишься своими страхами, фантазиями, мечтами, тревогами, не говоришь о своей любви или ненависти. Я, наверное, никогда не познакомилась бы с тобой, если бы мне не повезло оказаться в той же палате – пардон! – комнате в общежитии.
Я все никак не приступлю к главному, и ты, наверное, уже сердишься на меня. Новость, которую я хочу тебе сообщить, касается К. – я просто изложу ее, а ты как знаешь; я надеюсь, что ты простишь меня. Я просто выполняю неприятный дружеский долг.
После того как ты уехала в Калькутту, К. прислал мне записку, в которой приглашал меня в «Голубой Дунай». Он хотел, чтобы я уговорила тебя встретиться с ним или написать ему. Он много чего говорил о том, как он не может тебя забыть, не может спать, без конца бродит, страдает от безнадежной любви, – в общем, полный комплект. Все это звучало очень убедительно, и я посочувствовала ему. Но оказалось, что он мастер на такие разговоры, потому что в тот же день – или почти в тот же день он встречался с другой девушкой в «Рыжем лисе». Ты говорила, что сестры у него нет, и, согласно сведениям от абсолютно надежного источника, он держался отнюдь не по-братски. Я так разозлилась, что даже сама удивилась этому, хотя в то же время была рада, что правда вышла наружу. Я хотела сказать ему свое «фе» прямо в лицо, но оказалось, что он уехал из города на какую-то университетскую встречу по крикету, и, в общем-то, стоит ли переживать и тратить нервы из-за него.