Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 88)

Вероятно, именно книги, которые она давала своей невестке Абиде, заронили семя бунтарства в ее тревожное озлобленное сердце. Хотя матери Зайнаб никогда и в голову не приходило покинуть зенану, только ее присутствие и помогало Абиде терпеть пурду. Когда она умерла, Абида убедила мужа – и его старшего брата наваба-сахиба – выпустить ее из этого невыносимого заточения (в ход пошли хитрость, уговоры и угрозы свести счеты с жизнью, которые она искренне намеревалась исполнить, если бы семья не дала ей свободу). Абида, политическая активистка и подстрекательница, ничуть не уважала наваба-сахиба, считала его никчемным слабаком и размазней, который (опять-таки, по ее мнению) убил в жене всякое желание скинуть оковы пурды. Впрочем, она всей душой любила его детей: Зайнаб, унаследовавшую мамин темперамент, Имтиаза, так похожего на саму Абиду мимикой и смехом, и Фироза, чье тонкое удлиненное лицо с красивыми ясными чертами напоминало ей о покойной сестре.

Тут в комнату вошла служанка с Хассаном и Аббасом. Зайнаб сквозь слезы пожелала им спокойной ночи и поцеловала.

Хассан, немного помрачнев, спросил маму:

– Кто тебя обидел, амми-джан?

Зайнаб с улыбкой прижала его к себе и ответила:

– Никто, милый. Никто.

Тогда Хассан потребовал, чтобы дед поведал им обещанную несколько дней назад историю с привидениями. Наваб-сахиб повиновался. Пока он рассказывал увлекательную и довольно кровавую сказку – к неописуемому восторгу обоих мальчиков, даже младшего трехлетки, – на ум приходили многочисленные страшилки, связанные с этим домом, которые ему в детстве рассказывали родственники и слуги. Несколько дней назад сам дом и все его истории оказались на грани исчезновения. Никто не мог это предотвратить, а спасти ситуацию удалось лишь благодаря Божьей милости или волею случая или же судьбы. «Все мы одиноки, каждый из нас, – думал наваб-сахиб, – к счастью, мы редко это осознаем».

Он вспомнил своего давнего друга Махеша Капура и вдруг понял, что в тяжелые времена друзья не всегда могут прийти на выручку, даже если хотят. Их могут удерживать обстоятельства, соображения целесообразности и иные, более неотложные дела.

Махеш Капур тоже думал о друге, и его одолевало чувство вины. Он не получил срочного сообщения от наваба в тот вечер, когда Л. Н. Агарвал направил отряд полиции захватывать его дом. Прислужник, посланный госпожой Капур, не сумел найти хозяина.

В отличие от сельских земель (которые оказались под угрозой из-за предстоящей реформы и отмены системы заминдари), на городские здания и земли никто не посягал – если только они не попадали в руки распорядителя имущества эвакуированного населения. Махеш Капур считал крайне маловероятным, что Байтар-Хаусу, одному из величайших домов Брахмпура – практически городской достопримечательности – может что-то угрожать. Там жили и сам наваб-сахиб, и его невестка бегум Абида Хан, не последний человек в Законодательном собрании; и хотя многие комнаты дома (если не большинство) пустовали, в саду и на прилегающих территориях царил порядок. Махеш Капур сокрушался, что забыл посоветовать другу придать всем комнатам хотя бы подобие жилого вида, и ругал себя последними словами за то, что не сумел связаться с главным министром в тот непростой вечер.

Как выяснилось, Зайнаб своим участием добилась едва ли не большего, чем сумел бы добиться сам Махеш Капур. С. С. Шарма был тронут до глубины души и не на шутку разозлился на министра внутренних дел.

В своем письме к главному министру Зайнаб упомянула одно обстоятельство, которое она хранила в памяти с тех пор, как несколько лет назад услышала о нем от наваба-сахиба. Во время Августовского движения[251] 1942 года С. С. Шарму – бывшего премьер-министра Охраняемых провинций (так называлась должность главного министра штата Пурва-Прадеш до получения Индией независимости) – держали практически в одиночном заключении: он ничем не мог помочь своей семье, а они не могли помочь ему. Отец наваба-сахиба узнал, что жена Шармы больна, и оказал ей помощь: пригласил врача, нашел лекарства, нанес пару визитов. Вроде бы ничего особенного, однако в ту пору мало кто хотел быть уличенным в общении с подрывным элементом и их семьями. Шарма занимал пост премьер-министра, когда в 1938 году был принят Закон об аренде земель Охраняемых провинций, ставший, по справедливому мнению отца наваба-сахиба, первым предвестником куда более обширной и далекоидущей земельной реформы. Тем не менее элементарная человечность и даже восхищение своим врагом вдохновили его на этот поступок. Шарма был глубоко признателен навабу за помощь, оказанную его семье в трудный час; и когда Хассан, шестилетний правнук человека, пришедшего однажды ему на выручку, объявился на пороге его дома с просьбой о помощи и защите, сердце его дрогнуло.

Махеш Капур ничего не знал об этой давней истории, ибо ни та ни другая сторона не хотела предавать ее огласке; он был потрясен, когда услышал о своевременной и недвусмысленной реакции главного министра, в свете которой собственное бездействие показалось Махешу Капуру досадным вдвойне. В день, когда одобрили законопроект об отмене системы заминдари, он поймал взгляд наваба-сахиба, но что-то не дало ему подойти к другу – посочувствовать, объясниться, принести извинения. То ли ему было совестно, то ли мешал досадный и очевидный факт, что одобренный законопроект, пусть даже разработанный им без всякого злого умысла в отношении наваба-сахиба, неизбежно ущемит интересы последнего, как ущемил их полицейский налет по приказу министра внутренних дел.

Время шло, а случившееся все не давало ему покоя. Надо скорее проведать друга, подумал Махеш Капур, сколько можно тянуть?

Однако тем утром у него возникли другие неотложные дела. На верандах Прем-Ниваса скопилось немало людей – как из его собственного избирательного округа в Старом городе, так и из других мест. Некоторые уже бродили по двору и пробирались в сад. Личный секретарь и помощники Махеша Капура прилагали все усилия для сдерживания и распределения потока посетителей, желавших попасть в тесный домашний кабинет министра по налогам и сборам.

Махеш Капур сидел за письменным столом в углу кабинета. Две узкие скамьи вдоль стен были заняты самыми разными людьми: фермерами, торговцами, мелкими политиками – словом, просителями всех мастей. На стуле напротив Махеша Капура сидел пожилой учитель. Он был моложе министра, но выглядел куда старше: сказывались годы тяжелого труда и забот. Он с юных лет боролся за независимость Индии и оттого значительную часть жизни провел в тюрьме; его семья обнищала; в 1921 году он получил степень бакалавра искусств – в ту пору с такой квалификацией он мог многого добиться и занимать сейчас высокую должность в правительстве, но в конце двадцатых бросил все, чтобы пойти за Гандиджи. Идеалистические убеждения стоили ему очень дорого. Пока он сидел в тюрьме, его жена, оставшись без поддержки, умерла от туберкулеза, а дети искали пропитание на помойках и жили на грани голодной смерти. Потом Индия получила независимость, – казалось бы, он не зря принес столько жертв, и светлое будущее, за которое он так самозабвенно боролся, уже близко. Однако его ждало горькое разочарование. Он увидел, как коррупционеры накинулись на систему распределения продовольствия и систему правительственных контрактов с прожорливостью, какой не могли похвастаться даже британцы. Полиция открыто вымогала деньги у народа. Хуже того, местные политики, члены местных партийных комитетов, работали в сговоре с коррумпированными чиновниками. Когда старик от имени жителей своего района обратился к главному министру С. С. Шарме с жалобой на определенных высокопоставленных лиц и просьбой принять меры, тот лишь устало улыбнулся и сказал ему: «Мастерджи, ваш труд учителя – святой труд! А политиков можно сравнить с шахтерами. Разве мы виним шахтеров за то, что их лица и руки черны?»

Старик пришел теперь к Махешу Капуру, дабы убедить его, что члены партии Конгресса заботятся только о своих интересах и так же, как британцы, ущемляют права простого народа.

– Ума не приложу, что же вы, уважаемый Капур-сахиб, до сих пор делаете в этой партии? – сказал он на хинди с аллахабадским, не брахмпурским акцентом. – Вам давно пора уходить!

Старик знал, что его прекрасно слышат все присутствующие, но это его не смущало. Махеш Капур посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

– Мастерджи, времена Гандиджи давно прошли. Я видел его в зените карьеры и видел, как он растерял влияние, – предотвратить раздел страны ему так и не удалось. Однако он был мудр и понимал, что его власть и дар вдохновителя не абсолютны. Как-то раз он сказал, что вся магия была не в нем, а в сложившийся ситуации.

Старик помолчал, едва заметно жуя губами, а потом задал вопрос:

– Министр-сахиб, что вы хотите сказать?

Перемена в его тоне и уважительном обращении не ушли от внимания Махеша Капура. Ему стало неловко за уклончивый ответ.

– Мастерджи, – продолжил он, – я, конечно, пережил немало страданий и невзгод на своем веку, но вы страдали больше. И поверьте, меня тоже печалит происходящее. Но я боюсь, что снаружи, за пределами партии, смогу сделать еще меньше, чем изнутри.