Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 73)

Со смертью жены и приближением старости наваб-сахиб стал менее общительным, все больше задумывался о грядущей смерти. Он хотел бы почаще общаться со своими сыновьями, но тем было по двадцать лет, они любили отца, но были склонны держаться на почтительном расстоянии. Юриспруденция Фироза, медицина Имтиаза, их собственный круг друзей, их любовные похождения (о которых отец знал лишь понаслышке) – все это вывело их за пределы орбиты Байтар-Хауса. А его дорогая дочка Зайнаб навещала отца только изредка – раз в несколько месяцев, – когда муж разрешал ей и двоим внукам наваба-сахиба приехать в Брахмпур.

Иногда он даже скучал по громам и молниям Абиды, женщины, чью беззастенчивость и напористость наваб-сахиб инстинктивно не одобрял. ЧЗС бегум Абида Хан отвергала ограничения и притеснения зенаны[224] и Байтар-Хауса в целом, поэтому поселилась в маленьком домике поближе к Законодательному собранию. Она твердо верила, что в борьбе за справедливость и ради пользы дела стоит проявлять агрессию и отбросить ложный стыд, и наваб-сахиб казался ей совершенно никчемной личностью. Естественно, о собственном муже она тоже была не слишком высокого мнения – ведь после Раздела он «бежал» из Брахмпура и теперь ползал на брюхе по Ближнему Востоку в приступе религиозной одури.

Поскольку в Брахмпур приехала Зайнаб – ее обожаемая племянница, Абида посещала Байтар, но пурда, которую ей следовало соблюдать, ее бесила, как и неизбежное осуждение ее образа жизни со стороны старых обитательниц зенаны.

Но кто они, в конце концов, такие, эти старухи? – хранилище традиций, древних привязанностей и семейной истории. Лишь две старые тетки наваба-сахиба и вдова его покойного брата – вот и все, кто остался в некогда людной и полной жизни зенане.

В Байтар-Хаусе было только двое детей – гостившие внуки наваба-сахиба, шести и трех лет от роду. Они любили приезжать в Байтар-Хаус, любили Брахмпур, потому что их восхищал огромный старый особняк, где они частенько видели мангустов, пролезавших под двери в запертые пустынные покои, и потому что все в доме – от Фироза-маму[225] и Имтиаза-маму до «старой челяди» и кухарок – баловали их и пестовали, как могли. А еще потому, что их мама выглядела здесь куда более счастливой, чем дома.

Наваб-сахиб не любил, когда его отрывали от чтения, но для внуков он делал исключение – и даже более того. Дом был предоставлен Хассану и Аббасу в полное распоряжение, они могли бегать, где хотели. Не важно, в каком он находился расположении духа, ребятишки всегда поднимали деду настроение. И, даже погрузившись в безличностную утешность истории, наваб-сахиб был счастлив, когда его вытаскивали в настоящий мир, поскольку этот мир олицетворяли его внуки. Как и весь особняк, библиотека ветшала и разваливалась. Величественное собрание книг, основанное отцом и пополнявшееся всеми троими братьями – сообразно вкусам каждого, – обитало в не менее величественном зале с высокими окнами и укромными нишами. Наваб-сахиб в свеженакрахмаленной курте-паджаме с несколькими крошечными квадратными дырочками на курте (можно было подумать, что ткань побита молью, если бы хоть одна моль сподобилась проедать квадратные дырки) расположился этим утром за круглым столом в одной из ниш и читал «Заметки на полях лорда Маколея», отобранные племянником лорда – Дж. М. Тревельяном[226].

Замечания Маколея о Шекспире, Платоне и Цицероне были столь же глубоки, сколь и проницательны, и редактор, несомненно, верил, что маргиналии его выдающегося дяди достойны того, чтобы их опубликовать. В собственных ремарках он откровенно восхищался: «Даже поэзии Цицерона Маколей оказал достаточное уважение, тщательно отделив очень плохие стихи от не очень плохих». Это предложение вызвало мягкую усмешку на губах наваба-сахиба.

«Но кто знает, – думал наваб-сахиб, – что действительно достойно публикации, а что – нет? Для таких, как я, жизнь идет на убыль, и я не считаю что стоит потратить остаток своей жизни на борьбу с политиками, арендаторами, чешуйницей, моим зятем или Абидой, чтобы сохранять и поддерживать миры, сохранение и поддержание коих я считаю слишком изнурительными. Каждый из нас живет свой краткий век и возвращается в небытие. Наверное, будь у меня такой выдающийся дядя, я, пожалуй, потратил бы год-другой, чтобы собрать и напечатать его заметки на полях».

И мысли его обратились к Байтар-Хаусу, которому суждено в конце концов превратиться в руины из-за отмены заминдари и когда иссякнут доходы от поместья. Уже сейчас крайне трудно, если верить мунши, собирать с арендаторов обычную плату. Они жалуются на тяжкие времена, но в подоплеке их стенаний чувствуется, что политическое уравнение собственности и зависимости неотвратимо меняется. Громче всех возмущаются навабом-сахибом именно те, к кому он относился с исключительной снисходительностью и даже великодушием, – да, такое простить нелегко.

Что останется после него? Что его переживет? Его осенило, что хотя он почти всю жизнь пописывал стишки на урду, нет ни одного стихотворения, ни единой строфы, которую стоило бы запомнить. Те, кто не жил в Брахмпуре, осуждают поэзию Маста, думал он, но им и во сне не приснится сочинить что-то, хоть отдаленно напоминающее его газели. Его поразила мысль, что до сих пор не существует ни одного серьезного академического издания стихов Маста, и он уставился на пылинки, пляшущие в луче солнца, падающем на крышку стола.

«Наверное, – сказал он сам себе, – это и есть тот самый труд, для которого я больше всего гожусь. Во всяком случае, пожалуй, именно это доставило бы мне наибольшее наслаждение».

Он читал, смакуя Маколеев прозорливый и беспощадный анализ характера Цицерона – человека, захваченного аристократией, когда-то сделавшей его своим, двуличного, снедаемого тщеславием и ненавистью, но, несомненно, великого человека. Наваб-сахиба, который в последнее время часто предавался мыслям о смерти, до глубины души поразило одно замечание Маколея: «Я на самом деле считаю, что Цицерон получил от триумвиров по заслугам – и не более».

Несмотря на то что книга была пересыпана защитным порошком, из-под корешка выскочила чешуйница и юркнула поперек полоски света на круглой столешнице. Наваб-сахиб бегло взглянул на нее, гадая, что же случилось с тем молодым человеком, который так страстно обещал заняться его библиотекой. Он обещал прийти в Байтар-Хаус, но это были последние слова, которые слышал от него наваб-сахиб, – и с тех пор прошло уже больше месяца. Он захлопнул книгу, встряхнул ее и снова открыл наугад, продолжив читать, как будто новый абзац непосредственно вытекал из предыдущего:

Среди всей коллекции писем был один документ, которым он больше всего восхищался, – ответ Цезаря на послание Цицерона, выражавшего благодарность за гуманизм, проявленный победителем по отношению к своим политическим противникам, оказавшимся в его власти после падения Корфиния. Оно содержало в себе (как говаривал Маколей) прекраснейшую фразу из всех, что когда-либо были написаны:

«С ликованием и радостью воспринял я твое одобрение моих действий, и меня не тревожит, когда я слышу речи, что, дескать, те, кого я оставил в живых на свободе, могут снова поднять против меня оружие, ибо ничего я так страстно не жажду, как чтобы я был подобен себе, а они – себе».

Наваб-сахиб перечитал эту фразу несколько раз. Когда-то он даже нанимал преподавателя латыни, но не слишком преуспел. Теперь он пытался подогнать звучные английские слова под то, что должно было быть еще более звучными словами оригинала. Добрых десять минут он просидел в прострации, медитируя над содержанием и манерой высказывания, и сидел бы так и дальше, если бы не почувствовал, что кто-то дергает его за штанину паджамы.

Это младший внучек Аббас тянул его за штанину обеими ручонками. Наваб-сахиб не заметил, как он вошел, и смотрел на малыша с ласковым удивлением. Чуть позади Аббаса стоял его старший брат – шестилетний Хассан. А за спиной Хассана маячил старый слуга Гулям Русул. Слуга объявил, что ланч для наваба-сахиба и его дочери накрыт в маленькой комнате, смежной с зенаной. Он также извинился за приход Хассана и Аббаса в библиотеку, прервавший чтение наваба-сахиба.

– Но они очень настаивали, сахиб, и не слушали никаких увещеваний.

Наваб-сахиб кивнул в знак одобрения и с радостью отвлекся от Маколея с Цицероном ради Хассана и Аббаса.

– Мы будем кушать за столом или на полу, нана-джан? – спросил Хассан.

– Мы будем одни – так что поедим внутри, на ковре, – ответил дед.

– О, хорошо! – обрадовался Хассан – он нервничал, когда его ступни не касались твердой поверхности.

– А что в той комнате, нана-джан? – спросил трехлетний Аббас, когда они проходили по коридору мимо комнаты, запертой на огромный медный замок.

– Мангусты, конечно же, – авторитетно ответил его брат.

– Нет, скажи, что внутри комнаты? – не отставал Аббас.

– Думаю, у нас там хранятся какие-то ковры, – сказал наваб-сахиб. Он повернулся к Гуляму Русулу и спросил: – Что у нас там?

– Сахиб, говорят, что эту комнату уже два года не отпирали. Всё в списке у Муртазы Али. Я скажу, чтобы он доложил вам.

– О нет, в этом нет никакой необходимости, – сказал наваб-сахиб, поглаживая бороду и пытаясь припомнить, поскольку, к его удивлению, он забыл, кто раньше пользовался этой комнатой. – Раз это есть в списке.