Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 59)

– «КОКК»? – переспросил Пран.

– «Кожевенно-обувная компания Каунпора»

– Ой, значит вы продаете обувь? – сказал Пран. – Это далековато от английской литературы.

– Только шилом и питаюсь[202], – беспечно сказал Хареш, не предлагая больше никаких неточных цитат в качестве пояснения.

– Мой зять тоже торгует обувью, – сказал Пран. – Возможно, вы встречались с ним. У него магазин на «Обувном рынке Брахмпура».

– Возможно, – сказал Хареш. – Хотя из-за забастовки не все торговцы могут открыть свои лавки. Как его зовут?

– Кедарнат Тандон.

– Кедарнат Тандон! Ну конечно я его знаю! Он столько всего мне показал… – Хареш был очень доволен. – На самом деле именно из-за этого Сунил остался босиком. Значит, ты его сала…[203] извини, я имею в виду, ты брат Вины. Старший или младший?

Сунил вернулся в беседу.

– Старший, – сказал он. – Младший тоже приглашен – Ман, – но этим вечером он, кажется, занят?

– Ну, скажи-ка мне, – спросил Пран, решительно повернувшись к Сунилу, – есть ли какой-то особый повод для этой вечеринки? Сегодня же не твой день рождения?

– Нет, вовсе нет. И ты не слишком хорошо умеешь менять тему. Но я позволю тебе увернуться, потому что у меня к вам вопрос, доктор Капур. Кое-кто из моих лучших учеников пострадал по вашей милости. Почему вы были так жестоки – ты и твой дисциплинарный комитет, или как они это называют? – комиссия по социальному обеспечению студентов? К мальчикам, которые всего-то слегка пошалили на праздник Холи.

– Слегка пошалили?! – воскликнул Пран. – Те девчонки выглядели так, словно их выкрасили синими и красными чернилами. Хорошо, что они не схватили пневмонию. Плюс это совершенно неоправданное лапанье…

– Но выгонять мальчиков из общежития и угрожать им исключением?

– Ты считаешь это жестоким? – спросил Пран.

– Конечно! В то время, когда они готовятся к выпускным экзаменам!

– Они определенно не готовились к экзаменам на Холи, когда решили – кажется, некоторые из них даже под бхангом – штурмовать женское общежитие и запереть коменданта в общей комнате.

– Ах, эту бессердечную стерву! – снисходительно сказал Сунил и рассмеялся, представив комендантшу запертой – возможно, даже в отчаянии колотящую в дощатую дверь.

Комендантша была суровой, хотя и довольно красивой женщиной, которая держала своих подопечных в ежовых рукавицах, использовала много косметики и сверлила взглядом насквозь любую студентку, осмелившуюся сделать то же самое.

– Да ладно, Сунил, она довольно привлекательна – я думаю, ты питаешь к ней слабость!

От этой нелепой идеи Сунил фыркнул:

– Держу пари, она просила исключить их немедленно. Или поучить манерам. Или посадить на электрический стул, как тех русских шпионов в Америке[204]. Беда в том, что никто из вашей комиссии не помнит, какими они сами были в студенческие годы!

– Как бы ты поступил на месте коменданта? – спросил Пран. – Или на нашем месте, коль на то пошло? Родители девушек взялись бы за оружие, если бы мы не приняли меры. Но даже помимо этого, я не думаю, что наказание было несправедливым. Некоторые члены комиссии настаивали на исключении.

– Кто? Проктор?

– Ну, пара человек…

– Давай-давай, не скрывай, тут все свои! – сказал Сунил, широкой рукой обнимая Прана за костлявые плечи.

– Нет, правда, Сунил, я уже и так слишком много сказал.

– Ты, конечно же, голосовал за помилование.

Пран серьезно ответил на дружеский сарказм:

– Представь себе – да, я был тем, кто просил о снисхождении! Я думал о том, что случилось, когда Ман решил сыграть в Холи с Моби Диком!

Об инциденте с профессором Мишрой к тому времени было известно всему университету.

– О, кстати, – вмешался в разговор физик. – А что слышно о твоей должности на кафедре?

Пран медленно вдохнул.

– Ничего, – сказал он.

– Но вот уже несколько месяцев у вас открыта вакансия.

– Я знаю, – сказал Пран. – Это даже рекламировалось, но они, кажется, не хотят назначать дату собрания отборочной комиссии.

– Это неправильно. Я поговорю с кем-нибудь из «Брахмпурской хроники», – сказал молодой физик.

– Да-да! – с энтузиазмом сказал Сунил. – Нам стало известно, что, несмотря на хроническую нехватку персонала на факультете английского языка нашего известного университета и наличие более чем подходящего кандидата на должность, которая вакантна уже долгое время…

– Пожалуйста, – сказал Пран с тревогой в голосе. – Пусть все просто идет своим чередом. Не привлекайте к этому газеты!

Некоторое время Сунил что-то обдумывал с серьезным видом.

– Ну ладно, ладно тебе, выпей! – внезапно сказал он. – Почему же ты сидишь без выпивки?

– Сперва он полчаса маринует меня, не предлагая выпить, а затем спрашивает, почему я не пью! Я буду виски с водой, – сказал Пран, уже не так возбужденно.

Вечер продолжался, и все разговоры перешли к городским новостям, постоянным низким показателям Индии в международных соревнованиях по крикету («Сомневаюсь, что мы когда-либо выиграем хотя бы отборочный тур», – сказал Пран с уверенным пессимизмом), к политике в Пурва-Прадеш и мире в целом, а также к особенностям разных преподавателей – как из университета Брахмпура, так и – для стефанцев – из колледжа Святого Стефана в Дели. К удивлению «нестефанцев», стефанцы ворчливым хором затянули: «В моем классе я скажу одно: ты можешь не понимать, можешь не желать понять, но ты поймешь!»

Ужин был подан, и был он скуден, как и предвидел Пран. Сунил, несмотря на все его добродушные издевательства над друзьями, сам подвергался издевательствам со стороны старого слуги, чья привязанность к господину (которому он служил еще с тех пор, как Сунил был ребенком) была равна нежеланию этого самого слуги выполнять какую-либо работу. За ужином произошла дискуссия – довольно бурная и бессвязная, поскольку под воздействием виски ее участники находились либо в воинственном, либо в эксцентричном расположении духа – об экономике и политической ситуации. Полностью разобраться в ее содержании было сложно, но отчасти дело обстояло так:

– Послушайте, единственная причина, по которой Неру стал премьер-министром, заключалась в том, что он был любимчиком Ганди. Это всем известно. Все, что он умеет, – толкать свои чертовски длинные речи, которые ни к чему не ведут. Он даже никогда, похоже, ни на чем не настаивает. Просто вдумайтесь! Даже в партии Конгресс, где Тандон и его соратники прижимают его к стенке, что он делает? Он просто соглашается, и мы имеем то, что…

– Но что он может сделать? Он не диктатор.

– Не будете ли вы любезны не перебивать? Я спрашиваю, могу ли я высказать свою точку зрения? После этого вы вольны говорить все, что захотите, и сколько вам будет угодно! Так что же делать Неру? Я имею в виду: что же он делает? Он получил сообщение от некоего общества, которое просило его выступить, и он сказал: «Мы часто ощущаем тьму». Тьма… кого волнует его тьма и что творится в его голове? Его голова может быть красивой, словно роза, которая отлично будет смотреться в петлице, но нам нужен человек с твердым сердцем, а не с чутким. Это его долг как премьер-министра – вести страну. А у него просто не хватает силы характера.

– Ну…

– Что «ну»?

– Вы говорите просто об управлении страной. Для начала попробуйте накормить людей. Удержать индусов от истребления мусульман… или же наоборот. И попробуйте отменить заминдари, в чем вам будут препятствовать на каждом шагу.

– Он не делает этого как премьер-министр – доходы от земли не являются главным предметом вопроса. А государство – является. Неру будет произносить расплывчатые речи, но вы спроси́те Прана – кто на самом деле мозг, стоящий за нашим законопроектом об отмене заминдари?

– Да, – признал Пран, – это мой отец. Во всяком случае, мама говорит, что он работает ужасно много и иногда возвращается из секретариата за полночь, уставший как собака, а затем читает до утра, чтобы подготовить аргументы к завтрашнему дню в Заксобрании. – Он коротко рассмеялся и покачал головой. – Мама волнуется, потому что он портит свое здоровье. «Двести статей – сотня язв», – считает она. И теперь, когда законопроект об отмене заминдари в Бихаре объявлен неконституционным, все в панике. Словно недостаточно такого повода для паники, как проблемы в Чоуке.

– А что за проблемы в Чоуке? – спросил кто-то, думая, что Пран имел в виду событие, случившееся буквально сегодня.

– Раджа Марха и его проклятый храм Шивы, – сразу же сказал Хареш. Хотя он и был здесь единственным приезжим, но уже узнал кое-какие факты от Кедарната и принял их близко к сердцу.

– Не называйте его проклятым храмом Шивы, – сказал историк.

– Этот проклятый храм Шивы уже стал причиной достаточного количества смертей.

– Как ты, индус, можешь называть храм проклятым! В зеркало на себя глянь! Британцы ушли, если вам нужно напомнить, так что не строй из себя их подобие! Проклятый храм, проклятые туземцы…

– О боже! Я все-таки выпью еще, – сказал Хареш Сунилу.

По мере того как обсуждение вскипало и утихало за ужином и после него, люди собирались в тесные компании или связывались с дурными. Пран отвел Сунила в сторону и небрежно спросил:

– Этот парень, Хареш, женат или как?

– Или как.

– То есть? – спросил Пран, нахмурившись.

– Он не женат и не помолвлен, – ответил Сунил. – Но он определенно «или как».

– Сунил, не говори загадками! Сейчас полночь.