Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 53)

– Кстати, – с тревогой сказала Вина мужу, – думаю, тебе стоит сегодня днем уйти из дому. Баджадж приходил сегодня утром и, не застав тебя, сказал, что зайдет около трех.

По выражению их лиц Хареш догадался, что Баджадж мог быть кредитором.

– Когда забастовка закончится, все наладится, – сказал Кедарнат Харешу слегка виновато. – Я сейчас немного перебрал кредитов.

– Беда в том, – сказала Вина, – что кругом одно недоверие. И местные лидеры только ухудшают положение. Поскольку мой отец так занят своим министерством и в Палате, Кедарнат пытается помочь ему, поддерживая связь с его избирательным округом. Поэтому, когда возникают какие-то проблемы, люди часто приходят к нему. Но на этот раз, когда Кедарнат попытался выступить посредником – я знаю, что он не любит, когда я так говорю, но это правда… так вот: хотя обе стороны уважают его и хорошо к нему относятся, лидеры сапожников подорвали все его усилия – только потому, что он торговец.

– Ну, это не совсем так, – сказал Кедарнат, но решил отложить объяснения, пока они с Харешем не остались наедине.

Он вновь закрыл глаза. Хареш выглядел немного обеспокоенным.

– Не волнуйся, – сказала Вина Харешу, – он не спит, не скучает и даже не молится перед ланчем.

Ее муж быстро открыл глаза.

– Он делает так все время, – объяснила она. – Даже на нашей свадьбе – но за висячими гирляндами цветов это было не так заметно.

Она встала, чтобы посмотреть, готов ли рис. После того как мужчинам подали ланч и они поели, в комнату ненадолго зашла старая госпожа Тандон, чтобы перекинуться парой слов. Услышав, что Хареш Кханна родом из Дели, она спросила его, из тех ли он Кханна, что из Нил-Дарвазы, или из тех, что жили в Лакхи-Котхи. Когда Хареш сказал, что он из Нил-Дарвазы, она сообщила ему, что бывала там однажды девочкой. Хареш описал, что изменилось там с тех пор, рассказал несколько интересных коротких историй, похвалил простую, но вкусную вегетарианскую пищу, которую приготовили женщины, и совершенно покорил этим старушку.

– Моему сыну приходится много путешествовать, – пожаловалась она Харешу, – и никто не кормит его правильно в пути. И даже здесь, если бы не я…

– Совершенно верно, – сказала Вина, пытаясь унять ветер в своих парусах. – Это важно, чтобы к мужчине относились как к ребенку. В вопросах еды, конечно. Кедарнат… я хотела сказать, отец Бхаскара, – поправилась она, когда свекровь метнула на нее взгляд, – просто обожает еду, которую готовит его мать. Очень жаль, что мужчины не любят, когда их укладывают спать с колыбельными.

Глаза Хареша блеснули и почти исчезли под веками, но его губы остались неподвижными.

– Интересно, будет ли Бхаскару, когда он вырастет, нравиться еда, которую готовлю я, – продолжила Вина. – Наверное, нет. Когда он женится…

Кедарнат поднял руку.

– В самом деле, – сказал он с мягким укором. Хареш заметил, что ладонь Кедарната обильно покрыта шрамами.

– А что я сказала? – простодушно поинтересовалась Вина, но сменила тему. Ее муж был пугающе порядочным человеком, и она не хотела, чтобы он судил о ней плохо.

– Знаете, я виню себя в одержимости Бхаскара математикой, – продолжила она. – Я назвала его Бхаскаром в честь солнца. Затем, когда ему был год, кто-то сказал мне, что одного из наших древних математиков звали Бхаскар, и теперь наш Бхаскар не может жить без своей математики[184]. Имена ужасно важны. Моего отца не было в городе, когда я родилась, и мама назвала меня Виной, думая что это доставит ему удовольствие, потому что он очень любит музыку. Но в итоге я стала одержима музыкой и не могу жить без нее.

– Правда? – спросил Хареш. – А вы играете на вине?[185]

– Нет, – засмеялась Вина. Ее глаза блестели. – Я пою. Не могу жить без пения.

Старая госпожа Тандон вышла из комнаты. Через некоторое время Вина, пожав плечами, последовала за ней.

Когда мужчины остались одни, Хареш, приехавший в Брахмпур на несколько дней, чтобы закупить кое-какие материалы для своих работодателей – «Кожевенно-обувной компании Каунпора»[186], повернулся к Кедарнату и сказал:

– Ну, я был на рынке в последние пару дней и имею некоторое представление о том, что там происходит или, по крайней мере, что там должно происходить. Но хоть я и побегал там, не думаю, что смог полностью понять. Особенно ваша кредитная система, со всеми этими расписками, векселями и так далее. И почему мелкие производители, которые делают обувь у себя дома, объявили забастовку? Не сомневаюсь, забастовка означает для них ужасные лишения. И это, наверное, очень плохо для таких торговцев, как ты, покупающих у них напрямую.

– Что ж, – сказал Кедарнат, запуская руку в свои уже седеющие волосы. – Если о системе расписок, меня она тоже поначалу сбивала с толку. Как я уже сказал, мы были изгнаны из Лахора во время Раздела. Но в Лахоре я мало имел общего с обувным делом. Мне довелось ехать через Агру и Канпур по пути сюда, и ты совершенно прав: в Канпуре нет ничего похожего на здешнюю систему. А ты был в Агре?

– Да, – сказал Хареш. – Был, но еще до того, как занялся обувным бизнесом.

– Что ж, в Агре существует система, в чем-то похожая на нашу. – И Кедарнат в общем обрисовал Харешу положение вещей.

Поскольку торговцам постоянно не хватало наличных денег, они платили сапожникам частично отсроченными расписками. Сапожники могли получить наличные, чтобы купить сырье, только дисконтируя эти расписки в другом месте. В течение многих лет они чувствовали, что торговцы выжимают из них некий необоснованный кредит. И наконец, когда торговцы, всем скопом, попытались увеличить долю расписок по отношению к наличным, сапожники забастовали.

– И конечно, ты прав, – добавил Кедарнат. – От забастовки страдают все – они будут голодать, а мы можем разориться.

– Полагаю, сапожники заявят, – задумчиво сказал Хареш, – что в результате системы расписок именно они финансировали ваше расширение.

В голосе Хареша не было обвиняющих интонаций. Только любопытство прагматика, пытающегося понять факты и поступки.

Кедарнат удовлетворил его любопытство:

– Именно так они и утверждают, – согласился он. – Но это также и их собственное расширение, расширение рынка в целом, которое они финансируют, – сказал он. – И, кроме того, отсроченные расписки – это лишь меньшая часть их оплаты. Бо́льшая часть так и так происходит наличными. Боюсь, что всё начали видеть в черно-белых тонах, причем торговцы обычно выступают как черное. Хорошо, что министр внутренних дел Л. Н. Агарвал сам из общины торговцев. Агарвал является ЧЗСом[187] для части этого района, и он, по крайней мере, способен посмотреть на ситуацию нашими глазами. Отец моей жены не ладит с ним политически – или, скорее, даже лично, – но, как я говорю Вине, когда она в настроении слушать, Агарвал разбирается в делах бизнеса лучше, чем ее отец.

– Как думаешь, мог бы ты проводить меня днем по Мисри-Манди? – спросил Хареш. – Так я смогу составить более информированную точку зрения.

«Интересно, – думал Хареш, – что два могучих противоборствующих министра представляют смежные округа».

Кедарнат колебался, соглашаться ли, а Хареш видел это по его лицу. Техническая смекалка Хареша, его знание обувного производства и предприимчивость произвели на Кедарната большое впечатление, и он хотел предложить ему сотрудничество. Возможно, думал он, «Кожевенно-обувная компания Каунпора» заинтересуется покупкой обуви непосредственно у него. Ведь порой случалось, что компании, подобные «КОКК», получали небольшие заказы из обувных магазинов, скажем, на пять тысяч пар обуви определенного типа, и полагали нецелесообразным переоснащать для этого собственную фабрику. В таком случае, если бы Кедарнат мог гарантировать, что обувь от местных сапожников Брахмпура по качеству не уступает стандартам «КОКК», ее отправка в Канпур была бы выгодна и для него, и для работодателей Хареша.

Однако дни были тревожные, все находились в затруднительном финансовом положении, и Хареш мог получить не самые благоприятные впечатления о надежности или эффективности обувной торговли в Брахмпуре.

Но доброта Хареша к его сыну и уважительное отношение к матери его сына склонило чашу весов.

– Хорошо, пойдем, – сказал он. – Но рынок действительно открывается позже, ближе к вечеру, даже на том уровне, до которого его уменьшила забастовка. «Обувной рынок Брахмпура», где у меня есть прилавок, открывается в шесть. Но пока что у меня предложение. Я покажу тебе несколько мест, где собственно создается обувь. Для тебя это будут совсем иные условия производства, чем те, что ты мог видеть в Англии или на своем заводе в Канпуре.

Хареш охотно согласился. Когда они спускались по лестнице, на них сквозь слои решетки падал солнечный свет. Хареш подумал, насколько похож этот дом на дом его приемного отца в Нил-Дарвазе. Пусть он, конечно, и намного меньше.

На углу, где переулок выходил в чуть более широкую и более людную улочку, продавали пан.

– Простой или сладкий? – спросил Кедарнат.

– Обычный, с табаком.

Следующие пять минут, пока они шли вместе, Хареш не говорил ни слова, потому что он держал во рту пан, не глотая. Позже он выплюнет его в небольшую сливную канаву, проходящую вдоль улочки. Но пока, приятно опьяненный табаком, окруженный суетой, криками, болтовней и разноголосой перекличкой велосипедных звонков, коровьих колокольчиков и колокола из храма Радхакришны, он снова припомнил переулок возле дома своего приемного отца в Старом Дели, куда его привезли после смерти родителей.