– Махиджани.
После того как объявил свое имя, он казался даже радостнее прежнего. Поэт пролистал пачку бумаг с выражением напряжения и приятной сосредоточенности, затем улыбнулся господину Навроджи, который, съежившись, сидел на своем стуле, словно воробей, забившийся в нишу перед бурей. Господин Навроджи пытался заранее отговорить доктора Махиджани от чтения, но встретил столь добродушное возмущение, что вынужден был отступить. Однако, прочитав свой экземпляр стихов в тот же день, он не мог избавиться от желания завершить банкет на аперитиве.
– «Гимн Матери Индии», – сентенциозно объявил доктор Махиджани, затем озарил свою аудиторию улыбкой.
Он подался вперед с сосредоточенностью дородного кузнеца и прочитал стихи, включая номера строф, которые он выковывал, словно подковы:
1. Чего не видит младенец, опившийся молока,
близ груди материнской – в рубище ли, в шелках —
любви кроткой матери, что, как в засуху – дар Небес.
Этим стихотворением кланяюсь, Мать, тебе!
2. Этот недуг не в силах вылечить лучший врач.
Слушает сердце, но расслышит ли его плач?
Как погасить, скажи, о доктор, сердечный ад?
Если страдает Мама, кто-то же виноват?
3. Платье ее намокло чистой росой полей.
Подобно Савитри[160] нежной, зовет она сыновей.
Из цепких объятий смерти вырвав их, поведет
в будущее свой добрый, чистый душой народ.
4. От брега Каньякумари – до мест, где лежит Кашмир,
от тигров Ассама – в те, где свирепствует злобный Гир,
хлынет рассвет свободы от рабства и подлецов
и отразится в Ганге святое его лицо.
5. Как описать страданья милой Матери мне?
Ничтожества от закона, данного ей извне, —
мучители, а индийцы – улыбчивые рабы,
с позором до самой смерти – частью своей судьбы.
Читая эту строфу, доктор Махиджани сильно возбудился, но следующая строфа вернула его к спокойствию:
6. Вспомним героев гордых, вскормленных молоком
Матери их прекрасной! Можно сказать о ком:
не кланялись, но сражались с честью ее сыны,
чтоб заложить основы дивной моей страны.
Кивнув нервному господину Навроджи, доктор Махиджани воспевал имя его тезки, одного из отцов индийского движения за свободу:
7. Дадабхай Наороджи в парламент был избран, он
парламентарий от Финчбюри – Небом благословлен.
Но не забыл о нежной материнской груди:
мечтал, чтоб шагала Индия с Западом по пути.
Лата и Кабир переглянулись с восторгом и ужасом.
8. Тилак из Махараштра! – приветствуем, господа.
«Сварадж – есть право рождения», – он заявлял всегда.
Но злобный судья трибуну выписал, взял билет
в плаванье, что продлится ближайшие 8 лет.
9. Террорист – позор страны – осужден, едва ли
сомневаться можно, он – есть отродье Кали!
Сари вышли в первый ряд, крутятся и вьются.
Дурьодханы, видя их, шутят и смеются.
Голос доктора Махиджани задрожал на этой яркой строчке. В последующих строфах он пустился в описание образов недавнего прошлого и настоящего.
26. Как свежий летний ливень, вероятно,
был призван все смести и смыть Махатма.
Его убийство мир повергло в хаос.
Вокруг лишь боль и грязь, что нам осталась.
В эту минуту доктор Махиджани поднялся в знак почтения и остался стоять на последних трех строфах.
27. Ушли британцы, и премьером стал
величественный наш Джавахарлал.
так солнца луч во тьме – попал на трон,
и Индию в веках прославил он!
28. Индусы, сикхи[161], персы, джайны[162] – в нем
узрели то, что стало новым днем.
Буддисты, христиане, мусульмане —
все верят: с Неру новый мир настанет.
29. «Мы – все певцы, не важно, Раджа или Рани, —
пред Ней равны», – сказал сегодня Махиджани.
И хоть Закон – в свободе, равенстве и братстве
почтенье к Матери – все лучшее, признаться.
В традициях поэзии урду или хинди, поэт запечатлел собственное имя в последней строфе. Теперь он сел, утирая пот со лба и сияя довольством. Кабир написал записку. И передал ее Лате. Их руки случайно соприкоснулись. Хоть ей уже и было больно от попыток сдержать смех, она вздрогнула от его прикосновения. Спустя несколько секунд он все же убрал руку, и она увидела то, что он написал:
Сбежать немедля с Гастингс-роуд, 20 —
о, для поэта лучше, чем остаться!
Бежим же вместе из пустыни этой, 
