Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 158)

В железнодорожном ресторане подавали полноценный ужин из пяти блюд. Лата надела светло-зеленое чандерское сари[355] в мелкий белый цветочек и с белой каймой. В ушах у нее были те же простые жемчужные гвоздики – ее единственное украшение. Она даже не попросила ничего у Минакши, поскольку знать не знала, что ей предстоит перед кем-то красоваться. Господин Каккар достал из вазы цветок плюмерии и приколол к ее волосам. Вечер был жаркий, и Лата выглядела очень живо и свежо в своем бело-зеленом наряде.

Хареш надел костюм из беленого ирландского льна и кремовый галстук в коричневый горох. Лате сразу не понравилась его подчеркнуто дорогая, чересчур нарядная одежда. Интересно, что сказал бы на это Арун? В Калькутте люди одевались спокойнее и проще. Что же до шелковой сорочки – конечно, Хареш надел и ее. И даже упомянул свои сорочки в беседе: все они пошиты не из популярного нынче шелкового поплина, а из превосходнейшего шелка (на меньшее он не согласен), на рулонах которого стоит фирменный логотип в виде двух коней. Для Латы все это было такой же тарабарщиной, что и разговоры о «вет-блю», двоении, строгании и разводке кожи. Ладно хоть «корреспондентов» под столом не видно, и на том спасибо.

Еда оказалась превосходной; спиртного никто не пил. Разговаривали обо всем – от политики (Хареш полагал, что Неру с его социалистическими идеями сведет страну в могилу) до английской литературы (приведя несколько исковерканных цитат, он постановил, что пьесы Шекспира, конечно, написал именно Шекспир) и кинематографа (в Англии Хареш, по всей видимости, просматривал около четырех кинокартин в неделю).

Лата гадала, где же он брал силы и время, чтобы хорошо учиться и при этом зарабатывать себе на жизнь. Акцент Хареша по-прежнему ее отталкивал. Она припомнила, что за обедом он назвал дал «доллом». И этот Каунпор вместо Канпура… Однако в сравнении с высоколобым и манерным Бишванатхом Бхадури, который беседовал с ней в «Фирпо», Хареш был прямо-таки чудесный собеседник, хотя порой и повторялся: живой, решительный, обстоятельный, он уверенно (пожалуй, чуть самоуверенно) смотрел в будущее и не скрывал, что Лата ему нравится.

Хареша нельзя было в полной мере назвать западным человеком: в его манерах и ухватках чувствовалась неискушенность (по крайней мере, по калькуттским меркам), и, как следствие, он порой немного важничал. Заискивать перед Латой Хареш не пытался, пусть и хотел произвести на нее хорошее впечатление: о своих взглядах рассказывал спокойно, без оглядки на мнение собеседниц. Возможно, даже чересчур спокойно – нисколько не сомневаясь в собственной правоте. А еще Лата не заметила за ним гнусной манерности, неискреннего обаяния, которое излучали многие калькуттские друзья Аруна. За Амитом такого тоже не водилось, но он был брат Минакши, а не друг Аруна.

Госпожа Рупа Мера показалась Харешу любящей и красивой женщиной. Весь ужин он пытался обращаться к ней почтительно – «госпожа Мера», – но в конце концов по ее настоянию перешел на «ма».

– Все, кто хоть пять минут со мной проговорил, называют меня «ма», вот и ты называй, – сказала она.

Хареш узнал множество подробностей о ее покойном супруге и внуке, который должен был вот-вот появиться на свет. Госпожа Рупа Мера уже забыла о сегодняшней душевной травме – неприятном визите на сыромятню, – и считала Хареша будущим зятем и членом семьи.

Когда подали мороженое, Лата решила, что у него красивые глаза. Просто чудо, подивилась она, – такие живые, добрые и почти исчезают, когда он улыбается! Поразительно.

А потом она ни с того ни с сего испугалась, что по дороге домой он остановится купить пан. Как это будет ужасно и невыносимо, как испортит ее впечатление от прекрасного ужина – ресторан, столовое серебро, льняная скатерть, фарфор… Слепая сила отвращения рассучит и порвет тонкую нить ее доброго отношения к Харешу, а омерзительный образ красного рта, перепачканного соком бетеля, станет не только первым, но и последним ее воспоминанием об этом дне.

Хареш мыслил очень просто. Он сказал себе: «Мне нравится эта девушка, она умна, но не высокомерна, хороша собой, но не тщеславна. Мысли предпочитает держать при себе, и это неплохо». А потом он вспомнил о Симран. Знакомая, не слишком поддающаяся забвению боль вновь охватила его сердце.

И все же тем вечером Хареш пару раз – на несколько минут – начисто забывал о Симран. А Лата забывала о Кабире. И еще порой среди звона серебра и фарфора они оба забывали, для чего встретились: чтобы по итогам этого взаимного интервью решить, предстоит ли им в обозримом будущем стать обладателями общего фарфорового сервиза.

Рано утром за госпожой Рупой Мерой и Латой приехал автомобиль (с Харешем и водителем), чтобы отвезти их на вокзал. Прибыли они вовремя, но расписание поезда Канпур – Лакхнау внезапно изменилось, и на первый поезд они опоздали. Хотели сесть на автобус, однако мест уже не было. Оставалось только ждать следующего поезда в 09:42 – решили, что лучше это делать на вилле «Вяз».

Госпожа Рупа Мера заявила, что при ее муже ничего подобного случиться не могло. Поезда ходили как часы, а изменения в расписании были событием сродни смене монархов – крайне редким и поистине эпохальным. Теперь же все меняется в одночасье: названия улиц, расписания поездов, цены, нравы… Каунпор и Кашмир уже пишутся и произносятся на английский манер, та же участь ждет Дилли, Колкату и Мумбай[356]. А теперь, о ужас, правительство грозится перейти на метрическую систему – и деньги, и вес, и расстояния скоро будем измерять по-новому!

– Не волнуйтесь, ма, – с улыбкой произнес Хареш. – Килограмм у нас пытались ввести с тысяча восемьсот семидесятого года – значит, еще лет сто точно провозятся.

– Думаешь? – обрадовалась госпожа Рупа Мера. Она точно знала, что такое сир, отдаленно представляла себе фунт и совсем не понимала, что такое килограмм.

– Да, – кивнул Хареш. – У нас ведь никакого понятия о порядке и дисциплине, увы. Неудивительно, что мы позволили британцам править страной. А ты как думаешь, Лата? – добавил он в бесхитростной попытке вовлечь ее в разговор.

Однако у Латы не нашлось мнения на этот счет – она думала о другом. Прежде всего ей не давала покоя панама Хареша (хоть он ее и снял), выглядевшая на редкость глупо. И сегодня он опять щеголял в костюме из ирландского льна.

На вокзал они вернулись чуть раньше и оставшееся до поезда время решили скоротать в железнодорожном кафе. Лата и госпожа Рупа Мера купили себе билеты первого класса до Лакхнау – на такие короткие поездки билеты не нужно было бронировать заранее. Хареш уговорил их выпить по стакану голландского холодного какао «Фезантс», и оно оказалось очень вкусным: лицо Латы тут же расплылось в улыбке. Хареш, придя в восторг от ее непосредственности, вдруг сказал:

– Можно мне поехать с вами? Заночую у сестры Симран, а завтра посажу вас на поезд до Брахмпура и вернусь домой.

С губ едва не сорвалось: ради нескольких часов с тобой я готов доверить закупку овчины кому-нибудь другому.

Госпоже Рупе Мере не удалось отговорить Хареша, и тот купил себе билет до Лакхнау. Он надежно устроил их чемоданы под скамьями, проследил за носильщиком, убедился, что Лате и ее маме выдали по журналу, что сидят они удобно и все у них хорошо. За два часа пути он не вымолвил практически ни слова, только улыбался: счастье, по его мнению, состояло именно из таких мгновений.

Лата же всю дорогу гадала, с какой стати он упомянул сестру Симран, – причем из его слов складывалось впечатление, что он едет в Лакхнау именно к ней. При всей любви Хареша к порядку в книгах и туалетных принадлежностях некоторые его поступки и слова были совершенно необъяснимы.

Когда поезд прибыл на вокзал Лакхнау, Хареш сказал:

– Надеюсь, завтра я смогу вам как-то пригодиться и помочь.

– Нет, нет! – едва ли не в панике затараторила госпожа Рупа Мера. – Билеты уже куплены. Помощь нам не нужна. Их забронировал мой старший сын, тот, что работает в «Бентсене Прайсе». Мы прекрасно доедем! Пожалуйста, не надо ради нас приезжать на вокзал.

Хареш взглянул на Лату и хотел что-то спросить, но вместо этого обратился к ее матери:

– Можно я буду писать Лате, госпожа Мера?

Госпожа Мера с трудом удержалась, чтобы не закивать. В последний момент она взяла себя в руки и вопросительно посмотрела на Лату, а та кивнула – но без улыбки. Отказать было бы слишком жестоко с ее стороны.

– Конечно, пиши, – ответила госпожа Рупа Мера. – Только очень тебя прошу, называй меня «ма».

– А теперь давайте отвезем вас к Сахгалам, – сказал Хареш. – Сейчас найду тонгу.

И матери, и дочери было приятно, что за ними ухаживают. Они с удовольствием позволили Харешу окружить их компетентной заботой.

Через пятнадцать минут они уже были у Сахгалов. Госпожа Сахгал приходилась госпоже Рупе Мере двоюродной сестрой. То была недалекая, дружелюбная женщина лет сорока пяти. Она вышла замуж за известного лакхнауского адвоката.

– А кто этот джентльмен? – спросила она, поглядев на Хареша.

– Молодой человек, с которым Кальпана Гаур училась в колледже Святого Стефана, – уклончиво объяснила госпожа Рупа Мера.

– Пускай тоже заходит и попьет с нами чаю! – воскликнула госпожа Сахгал. – Сахгал-сахиб ужасно разозлится, если он не зайдет!