Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 103)

– Выключи эту дрянь! – проорал Арун, войдя в гостиную и едва не оглохнув от «Пьянящего взора».

Варун, хоть и робел перед старшим братом, который навязывал домочадцам свои утонченные вкусы, порой все же поднимал голову – лишь затем, чтобы ее тотчас безжалостно сняли с плеч. Голова отрастала очень медленно, но сегодня она как раз достигла прежних размеров. Варун выключил граммофон; в груди у него теплилась ярость. Он с детства вынужден был терпеть деспотизм Аруна и ненавидел его всей душой – впрочем, как и любую власть. Однажды, еще в школе Святого Георгия, в порыве антиимпериализма и ксенофобии он нацарапал слово «свинья» на двух Библиях и был за это крепко выпорот белокожим директором. После Арун набросился на младшего братца с проклятьями, припомнив все обидные истории из его жалкого детства и все прошлые прегрешения, – конечно, Варун испугался. Но, даже втягивая голову и зажмуриваясь в ожидании побоев от атлетически сложенного старшего брата, Варун думал: «Только и умеешь, что пресмыкаться перед англичанами и лизать им зад! Свинья! Свинья!» Видимо, мысли эти отразились на его лице: пощечину ему все же влепили.

Во время войны Арун слушал речи Черчилля по радио и приговаривал, совсем как англичане: «Старый добрый Винни!» Черчилль всегда открыто ненавидел индийцев и с презрением отзывался о Ганди – куда более великом человеке, чем он сам. Варун не испытывал к английскому правителю ничего, кроме сильнейшей безотчетной ненависти.

– Переоденься уже, сколько можно ходить в мятой паджаме! Через час придут Бэзил Кокс с женой. Не хочу, чтобы они приняли меня за хозяина третьесортной дхармашалы[265].

– Ладно, надену что-нибудь почище, – угрюмо ответил ему Варун.

– Не «что-нибудь»! Оденься прилично, – рявкнул Арун.

– «Прилично»! – тихо передразнил младший брат.

– Что ты сказал? – медленно и грозно прорычал старший.

– Ничего!

– Прошу вас, не ссорьтесь, – запричитала госпожа Рупа Мера. – Пожалейте мои нервы!

– А ты не лезь, ма, – грубо осадил ее Арун и показал пальцем на дверь в каморку Варуна – скорее чулан, чем спальню. – Марш отсюда! Сейчас же переоденься.

– Я как раз собирался, – ответил Варун, пятясь к двери.

– Чертов дурак, – проворчал Арун себе под нос и тут же с нежностью обратился к Лате: – Ну а с тобой что случилось, почему нос повесила?

Лата улыбнулась:

– Все хорошо, Арун-бхай. Пожалуй, я пойду готовиться к приходу гостей.

Арун тоже отправился переодеваться, а минут за пятнадцать до прихода Бэзила Кокса с женой вышел в гостиную и обнаружил, что все, кроме Варуна, уже готовы. Минакши выплыла из кухни, где следила за последними приготовлениями. Стол, украшенный безупречными цветочными композициями, был накрыт на семь персон и сверкал лучшей посудой, приборами и бокалами. Отменные закуски, виски, херес и кампари уже ждали гостей, а Апарну уложили спать.

– Где он?! – спросил Арун у своей жены, матери и сестры.

– Пока не выходил. Наверное, у себя в комнате отсиживается, – ответила госпожа Рупа Мера. – Ты бы на него не кричал, сынок.

– Пусть учится вести себя прилично в приличном доме! Здесь не место для дхоти, пусть одевается подобающе!

Несколько минут спустя в гостиную вышел Варун – в чистой курте-паджаме, не драной, зато без одной пуговицы. Он принял ванну и сделал вид, что побрился. Сам он считал, что выглядит вполне презентабельно.

Арун так не считал. Его лицо побагровело. Варун это заметил и, конечно, обмер от страха, но втайне остался очень доволен собой.

От ярости Арун даже потерял дар речи, а через несколько секунд взорвался:

– Ах ты, сволочь! Идиот! Хочешь всех нас опозорить?!

Варун несмело поглядел на брата.

– Что позорного в индийской одежде? – спросил он. – Разве я не могу одеваться, как хочу? Ма, Лата и бхабхиджи надели сари, а не европейские платья. Почему я должен подражать белым даже в собственном доме? Не по душе мне это.

– А мне плевать, что тебе по душе, а что нет! В моем доме ты делаешь так, как я сказал, – и точка. Быстро надевай рубашку и галстук, не то… не то…

– Не то что, Арун-бхай? – спросил Варун, бросая вызов брату и наслаждаясь его яростью. – Не разрешишь мне отужинать с твоим Колином Боксом? Что ж, пожалуйста, – я куда охотнее сяду за стол со своими друзьями, чем буду унижаться перед этим бокс-валлой и его бокс-валли.

– Минакши, вели Ханифу убрать один прибор, – сказал Арун.

Та замерла в нерешительности.

– Ты меня слышала? – угрожающим тоном спросил ее муж.

Минакши встала и выполнила его приказ.

– А ну вон! – проорал Арун. – Убирайся и ужинай со своими дружками-шамшистами! И чтобы ноги твоей тут не было до конца вечера. Имей в виду, я с таким поведением мириться не стану. Если ты живешь в моем доме – будь добр соблюдать мои правила.

Варун вопросительно и с надеждой взглянул на мать.

– Милый, сделай как он сказал, прошу тебя. Ты такой красавчик в рубашке и брюках! К тому же на твоей курте не хватает одной пуговицы. Иностранцы этого не поймут. Мистер Кокс – начальник Аруна, мы должны произвести на него хорошее впечатление.

– Да какое впечатление он может произвести! – топнул ногой Арун. – Как его ни одень, все равно дурак дураком. Чего доброго, еще начнет задирать Бэзила Кокса – с него станется, ты же знаешь, ма. Ну все, выключай фонтаны. Видишь, ты всем испортил настроение, дурачина! – вновь обратился Арун к младшему брату.

Но того уже и след простыл.

Хотя Арун скорее исходил ядом, нежели излучал спокойствие, он взял себя в руки, одарил всех присутствующих храброй ободряющей улыбкой и даже приобнял маму за плечи. Минакши подумалось, что теперь рассадка получится более симметричной, но мужчин станет еще меньше, чем женщин. Впрочем, ничего страшного: других-то гостей не будет, только Бэзил Кокс и его жена.

Они прибыли точно к назначенному времени, и Минакши тут же завела с гостями светскую беседу, перемежая комментарии о погоде («Такая жара, такая невыносимая духота стоит в последние дни, но что поделать, это Калькутта…») мелодичным смехом. Она попросила принести ей хересу и стала задумчиво его потягивать. Подали сигареты: она, Арун и Бэзил Кокс закурили.

Бэзилу Коксу было лет под сорок. В очках, румяный, крепкий и рассудительный, он выбрал себе в жены сухонькую неприметную женщину – полную противоположность эффектной Минакши. Патрисия Кокс не курила, зато много и отчаянно пила. Калькуттское общество ее не интересовало, большие приемы ей не нравились, а маленькие нравились и того меньше: на них она чувствовала себя в западне, поскольку вынуждена была в принудительном порядке общаться с хозяевами.

Лата пригубила херес. Госпожа Рупа Мера попросила нимбу-пани.

Ханиф, подтянутый и элегантный в белой накрахмаленной униформе, начал разносить закуски: кусочки салями, сыра и спаржи на квадратиках хлеба. Не будь гости сахибами – начальниками с работы хозяина, – он, вероятно, позволил бы себе выразить некоторое недовольство происходящим на кухне, но этим вечером он из кожи вон лез, чтобы произвести хорошее впечатление.

Арун сел на любимого конька и принялся демонстрировать искушенность и осведомленность в самых разных вопросах: недавние лондонские театральные постановки, книжные новинки, персидский нефтяной кризис, Корейский конфликт: красных в кои-то веки удается оттеснить, но идиоты-американцы, конечно, не сообразят воспользоваться тактическим преимуществом. Впрочем, в этом вопросе – как и во всех других – мы поделать ничего не можем, верно?

Такой Арун – говорливый, обходительный, приветливый и подчас даже застенчивый – разительно отличался от бесцеремонного деспота и агрессора, с которым его домочадцы столкнулись полчаса назад. Бэзил Кокс был очарован. Арун показал себя прекрасным сотрудником, но Кокс и не подозревал, что он настолько искушен и начитан: мало кто из его знакомых англичан мог похвастаться подобным кругозором.

Патрисия Кокс обратила внимание на грушевидные сережки в ушах Минакши.

– Очень красивые, – восхитилась она. – Где вам их изготовили?

Минакши охотно ответила и пообещала сводить Патрисию к своему ювелиру. Она украдкой поглядела на свекровь и с облегчением увидела, что та завороженно внимает разговору Аруна и Бэзила Кокса. Одеваясь вечером у себя в спальне, Минакши секунду помедлила, прежде чем надеть серьги, но потом успокоила себя: рано или поздно ма придется смириться с фактами жизни, сколько можно беречь ее чувства?

Ужин – полноценная трапеза из четырех блюд – шел без заминок: суп, копченая гильза, запеченная курятина, лимонное суфле. Бэзил Кокс пытался вовлечь в разговор Лату и ее мать, но те лишь отвечали на вопросы и сами ни о чем не спрашивали. Лата думала о своем, однако ненадолго вернулась к беседе, услышав, как Минакши рассказывает о копченой гильзе.

– Этот чудесный старинный рецепт в нашей семье передается из поколения в поколение, – говорила Минакши. – Рыбу коптят в корзине над углями, но сперва очищают от костей. Мясо у гильзы костлявое, замучаешься чистить.

– Получилось изумительно, дорогая, – сказал Бэзил Кокс.

– Конечно, главный секрет тут в дыме, – со знающим видом продолжала Минакши, хотя узнала об этом сегодня днем (да и то лишь потому, что повар-магх потребовал закупить нужные ингредиенты). – Мы бросаем на угли воздушный рис и сахар-сырец, который у нас называется «гур»… – Она произнесла это слово иначе, срифмовав его с английским «fur», – получилось «гёр».