Вики Баум – Чего мужчины не знают (страница 5)

– Закури для меня сигаретку. Она там, в боковом кармане, – мотнула она подбородком, указывая на боковой карман автомобиля.

При слове «сигаретка» что-то в Эвелине начало щемить и биться, будто она спала все время с отъезда Франка и теперь, при пробуждении, началась ее агония.

«Франк уехал, я никогда больше не увижу его», – подумала она. Пошарив в боковом кармане, она нашла пачку сигарет, американских сигарет Франка, которые он позабыл там. Минуту она неподвижно просидела с незакуренной сигареткой во рту, как будто прислушиваясь к чему-то. Мост Галензее. Там, внизу, были те же железнодорожные пути и в отдалении также подмигивала радиобашня, но Франка больше не было.

Они ехали обратно той же дорогой, и все было точно такое же, как прежде, но Франка не было. Эвелина взяла зажигалку и вдохнула дымок сигаретки, – он был как преступная запретная ласка. Марианна, ожидавшая с нетерпением страстной курильщицы, чтобы ей сунули в губы закуренную сигаретку, – это было их старой привычкой – внезапно, уголком глаза, увидела, что сигаретка упала на пол, зажигалка исчезла на своем месте, втянутая туда резинкой, к которой она была прикреплена, а Эвелина тяжело прислонилась к руке Марианны.

«Это докончило дело», – подумала Марианна. Уже несколько месяцев, со времени рождения Берхена, Эвелина была подвержена обморокам. Она лишалась чувств без всяких явных причин и лишь через долгое время и с большим трудом, ее удавалось привести в себя. В этих припадках было что-то таинственное и немного жуткое. Иногда она лежала в обмороке часами и, придя в себя, не имела представления, сколько времени витала в отсутствии, в неизвестных мирах. Доктор называл это различно: слабостью, переутомлением, последствием трудных родов. Он советовал ей отдыхать и избегать волнений и забот. Но именно такой и была всегда жизнь Эвелины неутомительной, защищенной, лишенной треволнений. Судья спросил доктора, есть ли причина беспокоиться или предполагать опасность. И доктор ответил: «нет», тоном, который был каким угодно, кроме разуверяющего.

Марианна нажала ногой на тормоз, и автомобиль с визгом остановился. Тело Эвелины ниже опустилось на сидении, но толчок не заставил ее очнуться. Марианна подобрала сигаретку и зажгла свет, в то же время другой рукой обняв Эвелину и усаживая ее более удобно. Она потихоньку выругалась, так как ненавидела эти ненормальные психические явления с их покорностью тому, что в ее глазах являлось чистейшей истерией. Она встряхнула Эвелину и погладила ее по лбу, но безрезультатно.

– Что за каша! Это может продлиться долгое время, – с беспокойством пробормотала она. В том же боковом кармане она нашла флакон одеколона и поднесла его к самому носу Эвелины. Никакого толка. Усиленно затягиваясь сигареткой, Марианна снова двинула вперед автомобиль, в то же время, правой рукой удерживая Эвелину на месте. «Я не могу доставить ее Курту в таком виде», – в отчаянии подумала она и снова остановила автомобиль, чтобы обдумать положение. Эвелина лишилась чувств уже десять минут тому назад. «Можно подумать, что она в восторге от того, что в таком состоянии». Губы Эвелины были совершенно бескровны, но они улыбались так, как никогда не улыбались, когда Эвелина была в сознании. Марианна потянулась через нее, чтобы достать еще сигаретку. Внезапно она в нетерпении решилась и поднесла тлевшую сигаретку к руке Эвелины. Эвелина пришла в себя. У нее был виноватый вид.

– Вот до чего доводят танцы, – укоризненно сказала Марианна.

Эвелина не пыталась оправдаться. Она с радостью подчинилась надвинувшейся на нее черной жужжащей туче. Это было похоже на короткую и очень приятную смерть. Было гораздо приятнее погружаться в небытие, чем выходить из него. Сознание того, что Франк уехал, причиняло ей муку, вынести которую было свыше ее сил. Обморок был спасением, возможностью бежать от этой агонии.

– Давно пора было окончиться турниру и вытряхнуться этим американцам, – ворчала Марианна. – Это слишком неподходящая жизнь для тебя. Ты должна быть в кровати в семь часов вечера, как Берхен.

Эвелина потерла обожженую руку. Она чувствовала себя очень несчастной. Они были уже у клуба.

– Пожалуйста, не говори ничего Курту, – быстро сказала она.

– Конечно, нет, – ответила Mapианна.

– Пожалуйста, – сказала Эвелина, когда они уже шли по усыпанной гравием дорожке, пройдем на минуту к озеру.

Марианна поставила на место автомобиль.

– Возьми мое манто, – сказала она и закутала Эвелину в теплый, пламенно-красный шелк.

Они обогнули здание клуба и немного посидели в молчании на скамье около купальни. Лягушки квакали, останавливались и снова начинали квакать. Было совсем темно, светилось только небо. Это было тоже самое небо, что прежде.

– Теперь мы можем идти, – наконец сказала Эвелина.

Оркестр уже ушел, но добродушный член клуба играл на рояле старый фокстрот для нескольких пар, все еще вертевшихся, как будто они заснули в танце и не могли остановиться. Этих пар было три: молодожены, только что вернувшиеся из свадебного путешествия, лучший теннисист и лучшая теннисистка клуба, недавно открывшие, что влюблены в первый раз, и теперь совершенно погрузившиеся в свои переживания, и красивая, хотя уже стареющая актриса с развязным молодым человеком – ее любовником. Эвелина внезапно поняла, – о, как хорошо она поняла! желание никогда не останавливаться, танцевать дальше и дальше, дышать и быть вместе…

В карточной комнате все еще шла игра, нo Курт Дросте не играл. Он сидел перед камином, погруженный в разговор с прославленным хирургом, профессором Зенфтенбергом. Судья не видел, как вошла его жена. Только тогда, когда она подошла к его креслу и привычным жестом положила руку ему на плечо, он поднял голову и посмотрел на нее.

– Это вопрос, профессор. Это и есть настоящий вопрос, – сказал он, все еще погруженный в беседу.

– Эвелина устала, ты должен отвезти ее домой, – заявила Марианна, стоя настороже рядом с Эвелиной.

Дросте быстро повернулся и взяв Эвелину за руку перевел ее руку через свою голову к себе на другое плечо.

– Тебе нездоровится, мышка? – беспокойно спросил он.

– Нет, мне совсем хорошо, – вымолвили бледные губы Эвелины.

– Ты выглядишь утомленной, – заметил Дросте. Ты не должна была танцевать.

– Закутай ее как следует и отвези домой, – приказала ему Марианна.

– Я хотела бы остаться еще немного, – сказала Эвелина.

Ей доставляло какую-то болезненную радость пребывание в комнате, в которой она была вместе с Франком. Его слова все еще висели в воздухе, его фигура стояла в дверях, его лицо отражалось в зеркале.

Дросте уже прощался с Зенфтенбергом и Маpиaнной.

– В конце недели я явлюсь и заберу Эвелину и Берхена с собой за город, – пообещала Maрианна.

Эвелина стояла рядом, потирая небольшой ожог на руке. Она не была уверена, не упадет ли она снова в обморок тут-же, среди комнаты. В груди у нее было такое странное ощущение, будто от нее отлила вся кровь. Эвелина привыкла, чтобы ею распоряжались. Через несколько минут она уже сидела в такси на пути в Вильмерсдорф, где они жили. Дросте протянул руку за ее спиной, как он часто делал, и она с благодарностью прислонилась головой к его плечу. Плечо Курта было желанным местом отдыха.

– Ну, мышка… рассеянно сказал он и сразу же засвистел хор паломников из «Тангейзеpa» признак того, что он погрузился в юридические размышления. «Горячая ванна», – с вожделением думала Эвелина, в то время как их машина дребезжа ехала по Курфюрстендамму. Она любила ванну, ее тепло, приносимое ею облегчение, отдых, забвение. К несчастью, в ванной комнате вечно были затруднения с горячей водой одно из многочисленных ежедневных неудобств не слишком дорогой квартиры, предназначенной для людей среднего достатка. Вернувшись, Эвелина сразу же направилась в ванную комнату и повернула кран. Вода была горяча, и Эвелина вздохнула с облегчением. У нее было неясное чувство, что от ванны все станет лучше. Курт рылся в комнатном леднике. По всей вероятности- он искал фрукты. Эвелина, все еще не снимая вечернего платья, нагнулась над ванной и подставила руки под горячую воду. Когда в ванне было уже достаточно воды, и комната наполнилась теплым паром, Эвелина прошла в спальню и разделась. Курт все еще возился в кухне.

– Разве в доме нет фруктов? – окликнул он ее через коридор. – В леднике ничего нет.

Эвелина прошла в столовую и поискала на буфете.

– Вот тебе, Курт, – сказала она, внося в спальню стеклянное блюдо.

Курт, с задумчивым видом, снимал смокинг.

– О, бананы, – разочарованно произнес он.

Эвелина предложила ему сделать лимонад. Он поглядел на нее так, как будто уже забыл, чего хотел.

– Да… нет, спасибо. Не беспокойся.

Эвелина хотела остаться одной. Она хотела подумать о Франке. Это было важно, необходимо. Она оставила Курта размышлять над бананами и вошла в ванную. С чувством благодарности она опустилась в горячую воду. Маленькие серебряные пузырьки прилипали тут и там к ее телу, поднимаясь на поверхность и исчезая. Эвелина с чувством изумления глядела на свое тело. Оно было таким новым для нее. Она чувствовала тяжесть в коленях, дрожь в руках… Эвелина не знала, как она уживется с этим новым и неудовлетворенным телом. Она ушла в свое одиночество, как будто оно было безопасным убежищем, и стала думать о Франке. Он сказал: «Я напишу вам». Возможно, что он даже не знает ее адреса. Она нахмурилась, когда в ванную вошел Курт. Он был в своей голубой пижаме и вел себя так, как будто в ванной никого не было, по крайней мере таково было впечатление Эвелины. Он взял из подставки зубную щетку и необычайно серьезно начал чистить зубы. Раньше Эвелине никогда не приходило в голову, что во всей квартире не было ни одного уголка, где бы она могла остаться одна, а как раз теперь она чувствовала такое настоятельное стремление остаться одной, наедине сама с собой и со своими мыслями. Механически она взяла губку и прикрыла ею грудь. Но Курт и не поглядел в ее сторону. Он так орудовал своей щеткой, как будто от этого зависела его жизнь. Она сама выбрала его пижаму и подарила ее ему на Рождество, но теперь своим покроем, полосами и тем, как она свисала с согнутых плеч Курта, пижама напомнила одежду каторжника.