Вики Баум – Чего мужчины не знают (страница 16)

– Ты была у доктора? – спросил Дросте.

– Да, – ответила она.

Она трижды в неделю ходила к врачу на мышьяковые впрыскивания.

– Что-же он сказал? – спросил Курт.

– Ничего. Я совсем в порядке.

Из радиоаппарата несся очаровательный журчащий пассаж. Дросте снова внимательно прислушивался. Он понимал музыку и мог разговаривать о ней великолепно – профессиональным тоном. Эвелина изумлялась, слушая, как он говорит о контрапункте, синкопах и лейтмотивах. Для нее музыка была чем-то, напоминающим ее любимую горячую ванну, чем-то дававшим ей отдых, позволявшим ей мечтать, чем-то что могло сделать ее печальной или веселой, но в обоих случаях наполнявшим ее какой-то тоской. Она подошла к роялю и взяла в руку веточку мимозы. Красивое, серо-зеленое кружево листка на ее ладони было как нежнейшая и сладчайшая ласка.

Этой ночью Эвелина с ужасом осознала, насколько ее любовь к Франку Данелю обесценила все остальное, что только было в ее жизни. Ничто не удерживало ее, ничто не давало ни радости, ни покоя. Все стало не имеющим цены и значения.

– Даже дети? – спросила себя Эвелина и, сжав руки, вызывающе ответила:

– Да, даже дети.

Горячо и благодарно она ответила на объятие мужа, укрывшись в нем так, как будто искала спасения, выбежав из горящего дома. В ее теле был такой сумбур, что ей нужно было успокоить его.

Но когда наконец она освободилась после его благоразумных, сдержанных ласк она была окончательно надломлена. Смертельный грех думать об одном и отдаваться другому. Наказанием за этот грех служат жестокие страдания. До сих пор Эвелина этого не знала. В ее жизни еще не было никаких осложнений в переживаниях. Она любила мужа так же, как любила детей, – с одинаковой силой, теплотой и постоянством. Все, что относилось к нему, было ей дорого: его характер, его высокая, тонкая фигура, его выразительное лицо, его голос, всегда чуть-чуть нервный и хрипловатый. А теперь она лежала в объятиях этого человека, который был ей ближе и дороже всего, и ее ощущения были настолько ужасны, что она еле могла удержаться от крика. Ее рот был открыт как в агонии, она чувствовала, что ее собственное лицо, лежащее с открытым ртом в темноте, на подушке, безмолвно призывает на помощь.

– Спокойной ночи, мышка, – донеслось наконец до нее с соседней кровати, и рука погладила ее по волосам.

– Спокойной ночи, – прошептала Эвелина. «Что теперь будет со мной?» – подумала она в отчаянии.

Она не знала, когда она заснула, но проснулась от голоса, спрашивавшего ее:

– А что же с газовым счетом?

Эвелина, только что разговаривавшая в стране снов с какой-то туманной личностью, может быть, с Франком, поторопилась вернуться на Дюссельдорферштрассе и постаралась с честью овладеть положением.

– Ты все еще хрипишь? – спросила она мужа.

– Да, – ровно ответил судья и повторил в третий раз: – А что с газовым счетом?

– Как… разве ты не заплатишь по нему?

Дросте вздохнул.

– Компания была так добра, что позвонила к нам и сообщила, что закроет газ, если по счету не будет уплачено к завтрашнему дню, – укоризненно сказал он. Он говорил монотонно, на одной ноте, чтобы сберечь голос для зала суда.

– Я немедленно заплачу, – виновато ответила Эвелина.

Чтобы доказать свои добрые намерения, она спустила ноги на пол и встала. Пугающий момент прошел.

– Надень по крайней мере туфли, – сказал судья, выходя из комнаты.

Он ежедневно повторял это, и она никогда не слушалась. Она любила ходить босиком, потому что ей запрещали это в детстве. Прежде, чем войти в ванную комнату, она взглянула на часы. Было четверть девятого. Она подошла к двери в коридор и окликнула Веронику:

– Нет для меня писем?

Вопрос был настолько удивителен, что Вероника застыла с щеткой, которой полировала пол, в руке.

– Почта приходит только в девять, – ответила она и, покачав головой, посмотрела вслед хозяйке, вошедшей в ванную.

Эвелина никогда не ожидала писем и очень редко получала их. Но сегодня она ждала письма. Она была уверена в том, что мимоза – только начало. За нею должно было последовать остальное – письма, телеграммы, всякие чудеса, – она сама не знала что. Она могла только ждать. Так и прошел день в ожидании. Ее ожидания были нелепы и основывались лишь на ощущении, что она не хочет больше жить, если эти ожидания не осуществятся. Со времени рождения Берхена она чувствовала себя такой утомленной, такой опустошенной, и все окружающие, казалось только и делали, что ухаживали за нею. По ее мнению умереть было страшно просто. Нужно было только лечь и перестать желать жить, – смерть последует сама собой. Можно было продолжать жить только принуждая себя, напрягая для этого волю и сознание своих обязанностей. Жизнь состояла из стольких утомительных вещей. Платеж по газовому счету. Стычки с фрейлейн, кончавшиеся неизбежным поражением.

Боюсь, что хозяйственных денег не хватит, Курт. Что у нас сегодня на обед, Вероника? Как по-вашему, не нужно выстирать занавески, Вероника? Не забудьте купить фруктов для судьи, фрейлейн. Могу я покормить Берхена, фрейлейн? Маленькие девочки должны быть умницами и ложиться спать. В ванной опять нет горячей воды. Нужно починить пылесос. Неприятности с прачкой с тех пор, как фрау Рупп уволили за кражу, с прачками всегда были неприятности. По-видимому, фрау Рупп была единственной, не прибавлявшей украдкой хлора в воду. Зато теперь она прибавила мышьяк в чей-то суп, и судья должен будет осудить ее за убийство…

В этот день телефон звонил четыре раза. Первый раз это был приятель Вероники. У Вероники был очень томный приятель, который подарил ей ко дню рождения меховой гарнитур из кролика, выглядевшего совсем как котик. Он служил в конторе и звонил Веронике, когда ему было скучнo. Второй раз звонил судья. Был перерыв, полагающийся для завтрака, и он хриплым голосом сказал, что заседание закончится поздно. Третий раз взволнованный женский голос по ошибке попал не в тот номер. Каждый раз Эвелина так волновалась, что у нее на шее бились жилки. Каждый раз она возвращалась к себе на кровать, к книге и работе, стараясь читать или вязать и на деле ничего не делая и только ожидая. Мимоза больше не пахла и выглядела уже засохшей и искусственной. Были уже сумерки, когда в передней снова зазвонил телефон. Вероника грузно затопотала по коридору. Сердце Эвелины опять дико забилось. Она улыбнулась сама себе. С самого начала ее романа с Франком она начала наблюдать себя и посмеиваться над собой. Но какой был от этого толк?

– По телефону говорят сразу трое, я не могу понять ни слова, – раздраженно сказала Вероника у дверей.

Сердце Эвелины замерло и буквально остановилось на месте, а затем резко вздрогнув продолжило биться.

– Иду, – инстинктивно ответила она.

В коридоре она наткнулась на фрейлейн.

– Клерхен выросла из носочков, ей нужно купить новые, – сказала фрейлейн.

Эвелина не ответила и вместо ответа взялась за трубку. Фрейлейн продолжала стоять рядом. В телефоне резкий женский голос говорил по-французски, а немецкий голос сердито спросил:

– Это Олива 03784? Спешный дальний разговор из Парижа. Это фрау Дросте?

– Да, – слабо ответила Эвелина.

Ее колени подкашивались под нею. Она быстро подтянула к себе стойку для зонтиков и уселась на ее край.

– Алло! – окликал мужской голос. Он совсем не был похож на голос Франка.

Эвелина бросила умоляющий взгляд на фрейлейн, стоявшую как вкопанная рядом с нею. По-видимому, фрейлейн вспомнила о том, что получила воспитание, подобающее офицерской дочери. Покинув командные высоты, она неохотно отступила в детскую.

– Франк? – еле дыша спросила Эвелина.

– Эвелина?

– Да, – ответила она по-немецки. Мысленно она всегда разговаривала с ним по-немецки.

– Вы одна? – спросил он.

Он говорил по-французски, и это было так странно, что на минуту она подумала, что это ошибка, какая-нибудь дурацкая путаница. Потом она начала улыбаться, это было ей приятно, она сама говорила по-французски даже немного лучше, чем по-английски.

– Нет… то есть да… – ответила она, так как, как раз в эту минуту дверь детской затворилась за фрейлейн.

И тут телефон начал говорить о том, чего она не воображала даже в самых фантастических своих грезах. Это была, настоящая ария, песнь любви. Казалось выходящим за пределы возможного то, что Франк мог говорить такие вещи. Она еще слышала эхо его слов, когда телефон уже замолк.

– Вы получили мои цветы? – спросил теперь Франк.

– Да. Спасибо.

– Вы любите меня, Эвелина?

Вопрос был смешон она не могла ответить на него. Теперь Франк снова заговорил, и она не разобрала его первых слов, так как их заглушило какое-то шипение. Внезапно она поняла, чего он хотел от нее. Она почувствовала, как похолодели ее губы, похолодели настолько, что она не могла говорить. «Может быть у меня теперь мертвенно-бледные губы, подумала она. – Я не смею падать в обморок». Телефон продолжал говорить, и это было странно, романтично, невероятно и все же совершенно естественно.

– Я приеду, – ответила Эвелина. – До свидания, сказала она и после этого уже не могла больше ничего понять: в телефоне что-то защелкало, вмешалась французская телефонистка, и все звуки стали запутанными и неясными.

Эвелина продолжала глядеть на телефонную трубку даже тогда, когда она уже повесила ее на крючок. Она вернулась в спальню, теперь было уже совсем темно, и минут десять просидела совсем неподвижно на краю постели, обхватив колени руками. Потом вернулась к телефону и позвонила Марианне: