Весталия Ламберт – Бородинское поле:молчание земли. Исторический роман (страница 2)

Он сделал шаг вперед, его сапог с хрустом вдавил в грязь полевой цветок. Он вытянул руку, указательным пальцем прочертил в тумане невидимую линию – от себя, через лощину, к тому месту, где должны были быть русские укрепления.

–Начинайте. – Палец сжался в кулак. – Разбудите этих русских медведей. Пусть проснутся. В последний раз.

Приказ, отточенный и безличный, полетел с губ адъютанта, превратился в тихие, повторяющиеся шепотки, которые понеслись вниз по склону, к ждущим курьерам. Наполеон поднес к глазам подзорную трубу. Стекла были затуманены. Он с досадой щелкнул затвором.

Резкий, горьковатый запах тлеющего фитиля, принесенный внезапным порывом ветра с батареи у подножия холма.

Цепь егерей. Перед Семеновскими флешами

Капитан Арсений Кремень не видел солнца, но чувствовал его приближение. Светлело не на востоке, а в самом воздухе, серый цвет мира становился жиже, прозрачнее. Он стоял, прислонившись к брустверу сырой земли, и жевал пустую трубку. Вкус старого дерева и сажи был единственным завтраком.

Его егеря, рассыпанные впереди по кустам, были серыми тенями. Кто-то копошился, проверяя замок ружья, кто-то неподвижно сидел, уставившись в землю между сапог. Тишина была не природной, мирной, а натянутой, как струна. Ее вот-вот должны были лопнуть.

Арсений вынул трубку изо рта, сунул в карман и медленно, почти нерешительно, присел на корточки. Он расстегнул перчатку, снял ее и прижал ладонь к земле. Земля была холодной, влажной, живой. И она дрожала. Сначала еле заметно, тонкой, отдаленной вибрацией, будто где-то далеко проехал тяжелый воз. Потом сильнее. Теперь это был уже не гул, а биение – глухое, мерзостное сердцебиение гигантского зверя.

Он поднял голову. Его взгляд, обычно внимательный и аналитичный, сейчас был пуст. Он видел не туман, а то, что за ним. Сотни орудийных стволов, наведенных на этот клочок земли.

Он встал, не торопясь надевая перчатку. Пуговица на манжете застегнулась с тихим щелчком. Он повернулся к своим солдатам. Десятки глаз, выхваченных из полумрака, уставились на него. Молодой прапорщик, Ларцев, с лицом, побелевшим от бессонницы, сжал эфес шпаги так, что костяшки побелели.

– В укрытие, – сказал Арсений. Его голос был низким, ровным, без единой ноты приказа или паники. Он был констатацией. Фактом. – Сейчас будет дождь из чугуна.

Он не ждал ответа. Развернулся и сам шагнул к ближайшему стрелковому рову, спускаясь в него с привычной, почти бытовой аккуратностью, словно входил в свою квартиру. Его спокойствие было приказом лучше любого крика. Оно не требовало подчинения – оно заражало. Солдаты, еще секунду назад застывшие, вдруг ожили, зашевелились, как муравьи, почуявшие бурю, и начали быстро, без суеты, занимать позиции в траншее.

Звук точильного камня о штык, который не умолкал все это время, внезапно прекратился. Его сменило щелканье курков, взводимых десятками рук.

Французская батарея. Позиция «генерала Сорбье».

Полковник Филипп де Монфор стоял в полушаге от линии орудий. Его ноги, закованные в высокие ботфорты, утопали в грязи по щиколотку. Он смотрел на канониров – закопченных, полуголых демонов, копошащихся вокруг своих медных божеств. Они закладывали заряды, вставляли фитили. Движения были отточены годами войны. Ничего лишнего.

К нему подбежал тот самый молодой лейтенант, что утром говорил о разгроме. Его щеки горели румянцем возбуждения.

–Полковник! Получен приказ! Мы начинаем! Слава Империи!

Де Монфор медленно повернул к нему голову. Его лицо, испещренное сетью морщин у глаз, было бесстрастно.

–Лейтенант, – его голос был хриплым от утреннего холода и табака. – Пощадите мои уши. Грохот скоро начнется. Ваш энтузиазм мне понадобится через час. Сохраните его.

Он поправил перчатку. Кожа скрипела. Потом его взгляд упал на мальчика, стоявшего чуть поодаль с барабанными палочками в окоченевших пальцах. Жан. «Маленький Тамбур». Его глаза были круглыми от ужаса, он смотрел не на орудия, а на огромный, в рост человека, зарядный ящик, стоявший рядом.

– Барабанщик, – позвал де Монфор. Жан вздрогнул и уставился на него. – Закрой уши. И рот. И дыши. Ртом. Понимаешь?

Жан ничего не ответил, лишь кивнул, судорожно сглотнув. Де Монфор отвернулся. Он видел, как старший сержант у первого орудия поднял руку, глядя на него. Полковник кивнул. Один раз. Коротко.

– Первый залп.

Это был не звук. Звук можно описать. Это был удар. Физический удар по воздуху, по земле, по внутренним органам. Грохот разорвал туман, как ткань, он пришел не извне, а родился сразу везде – в ушах, в груди, в висках. Воздух сгустился, ударил в лицо горячей волной. Следом пришла тишина – на секунду, оглушительная, звенящая, страшнее самого грохота. А потом гром покатился по полю, эхом отражаясь от леса, и его подхватили десятки, сотни других орудий. Началось.

· На холме у Шевардино: Наполеон, все так же стоявший с подзорной трубой, не дрогнул. Только его пальцы, сжимавшие трубку, побелели еще сильнее. «Театр войны» начался.

· В траншее егерей: Земля с сырых стенок осыпалась на плечи и кивера Арсения и его солдат. Молодой прапорщик Ларцев непроизвольно пригнулся, широко открыв глаза. Арсений, не меняя позы, лишь прищурился, глядя в невидимую даль, откуда должен был прилететь ответ.

· На французской батарее: Де Монфор, привычный к канонаде, все же на мгновение зажмурился. Дым, едкий и удушливый, застлал все вокруг. Когда он открыл глаза, он увидел Жана. Мальчик стоял на том же месте, рот и правда был открыт, но не для дыхания, а в беззвучном крике. Барабанные палочки валялись в грязи у его ног. Первый залп французской батареи прозвучал не для русских. Он прозвучал для него.

Глава 3: Первая кровь на флешах

Время: 06:30 – 07:00

Общий крик «Ура!», который поднимается с русского центра и доносится даже до Наполеона.

Воздух более не был воздухом. Он стал густой субстанцией, взвесью из порохового дыма, пыли, поднятой тысячью сапог, и пара, выдыхаемого людьми и лошадьми. Солнце, наконец прорвавшееся сквозь утренний туман, не приносило света – оно лишь подсвечивало этот желто-серый ад багровым отсветом, будто смотрело на землю через залитое кровью стекло. Грохот, который полчаса назад был оглушительным, теперь врос в самое нутро, стал фоном, физиологическим шумом бытия. Его уже не слышали – его чувствовали костями.

Багратион на флешах.

Земля под ногами Петра Багратиона дышала короткими, частыми вздохами. Каждое попадание ядра в бруствер отдавалось в его ступнях сквозь тонкие подошвы ботфорт. Он не стоял на месте – он перемещался вдоль линии окопов короткими, энергичными перебежками, его темный, смуглый профиль с горбатым носом мелькал то тут, то там, как знамя.

– Ваше сиятельство! Ради Бога, назад! Здесь слишком жарко! – голос адъютанта, молоденького поручика с безусым, перекошенным страхом лицом, был тонок, как писк, и терялся в общем гуле.

Багратион остановился, повернулся. Его глаза, узкие и черные, блестели из-под нахмуренных бровей. Он не кричал. Он смотрел на поручика так, будто видел его впервые. Потом его взгляд скользнул к стоявшему рядом, прислонившемуся к брустверу солдату-пехотинцу. Солдат, седой, с обветренным лицом, смотрел на своего главнокомандующего с тупым, животным любопытством. На поясе у него болталась деревянная фляга.

Багратион шагнул, одним движением выхватил флягу. Солдат даже не дрогнул. Князь открутил пробку, залпом выпил. Вода стекала по его подбородку, смешиваясь с пылью и потом. Он шумно выдохнул, вытер рот рукавом мундира и швырнул флягу обратно солдату.

– Жарко? – его голос был хрипл, но отчеканивал каждое слово. – Вот теперь прохладно. А ты, – он ткнул пальцем в сторону поручика, – стой там, где стоишь! Пока я здесь, это – моя квартира. В гостях не рассиживаются!

Солдаты в окопе, прижавшиеся к земле, услышали это. Сначала один, потом другой, третий. Кто-то хрипло крякнул. Кто-то прошипел: «Слышь, квартира!». И пошло – короткий, нервный, надсадный хохот, не столько от шутки, сколько от дикого облегчения, что командир здесь, с ними, пьет их воду и шутит, пока вокруг свищет смерть. Этот смех был крепче любой молитвы.

В этот момент сзади, со стороны Утицкого кургана, донесся первый, еще робкий, но уже мощный, набирающий силу гул. Он рос, как приливная волна, катясь через все поле. «У-р-а-а-а!».

Багратион резко обернулся на звук. Уголки его губ дрогнули, подернулись вверх, но улыбкой это назвать было нельзя. Скорее, оскалом.

– Слышишь? – крикнул он поручику, но смотрел куда-то вдаль, сквозь дым. – Это наши гости зовут. Пора и нам ответить!

Он сорвал с головы кивер, махнул им по воздуху, как саблей.

–Артиллерия! Картечь! По наступающей пехоте! – его команда пробила грохот, как клинок пробивает броню.

Атака кирасиров.

Полковник Филипп де Монфор сидел в седле с прямой, почти церемониальной выправкой, будто выезжал не на окровавленное поле, а на плац перед Тюильрийским дворцом. Его мундир, темно-синий с алыми отворотами, был застегнут на все пуговицы. Лишь правая перчатка из тончайшей лайки была снята – он проверял чувствительность пальцев, сжимая и разжимая кулак. Пальцы должны чувствовать эфес.

Перед ним, пока еще за гребнем холма, выстраивалась стальная лавина. Кирасиры. Люди и лошади, закованные в железо. Солнце, пробиваясь сквозь дым, играло на их нагрудных латах, слепило глаза. Лязг стремян, фырканье коней, приглушенные команды офицеров – этот звуковой кокон был последним прибежищем порядка перед погружением в хаос.