Вероника Царева – Сводный Тиран (страница 29)

— Аня сказала мне, что у нее серьезные проблемы, Лера патологическая врунья и сама не может ничего с этим поделать. У нее диагноз, поставленный врачем! К тому же, это то, в чем она практиковалась годами. Костя, она мастер манипуляции. Ей нельзя доверять, ни в коем случае. Она опасна…

Блядь, это все правда, это все о ней.

Я должен был это предвидеть, но меня захватили воспоминания и ностальгия, я хотел ей поверить и поверил. Наверное я просто искал того самого человека из прошлого, другого, того о ком я так хотел заботиться. Но если это чему и научило меня, так это тому, что если человек сделал что-то однажды, и ему сошло это с рук, то он обязательно сделает это снова.

Лера снова пытается одурачить меня.

— Она солгала, глядя мне прямо в глаза. Клянусь, я подумал, что она говорит правду. Она выглядела такой искренней. Она даже плакала… настоящими слезами, настоящими крокодильими слезами, — шепчу я, обращаясь больше к себе, чем к отцу.

Он разочарованно качает головой.

— И не мудрено, она придумывала подобные истории с раннего возраста, сочиняла так хорошо, что трудно было не поверить в них. Помнишь, как она сказала отцу, что ты ей угрожал? Что ты заставлял ее украсть драгоценности, чтобы потом их продать? Похоже, со временем она стала только хуже. Не расстраивайся из-за того, что поверил ей, сынок. Она так долго практиковалась плести всякие интриги, что это стало для нее второй натурой. Я попрошу Аню поговорить с ней, пусть знает, что если она хотя бы еще раз что-то натворит, то вылетит. Я не хочу, чтобы в нашем доме правила ложь. Если бы я знал что так будет, то не оставил бы вас вместе.

Каждый мускул в моем теле напрягается… Я так напряжен, что если сорвусь, то боюсь, что натворю того, что возврата уже не будет.

На вид красивая и невинная как монахиня, а на самом деле лгунья. Она, наверное, думает, что я тупой, безмозглый идиот. Держу пари, для нее это все просто игра. Позволяет мне трахать ее, проникает под мою кожу. Она ошибается если думает, что может использовать свою киску и контролировать меня этим.

Зубы скрежещут, челюсть болит от напряжения. Ели сдерживаю себя, чтобы не ударить по панели в авто.

Мне нужно выпустить злобу… найти выход, и поскорее, пока я не взорвалась.

— Ты знаешь, что я любил твою мать. Может, сейчас мы и отдалились друг от друга, но я любил ее, когда мы были женаты, она дала мне тебя, в конце концов. Я слишком уважал ее, чтобы изменять ей. Мне жаль, сынок, правда жаль. Если бы я знал, что она собирается делать такие вещи, я бы не позволил ей приехать. Аня умоляла помочь Лере получить образование, а мне просто ее стало жаль…

Глава двадцать седьмая

Он…

— Да ладно, все в порядке, — бурчу я, раздувая ноздри.

— Нет. Сейчас я понимаю, что должен был проявить большую настойчивость и не подпускать Валерию к нашей семье.

Он проводит рукой по лицу, и у меня снова и снова возникает ощущение, что я подвел отца, попав в скрытую ловушку.

— Все действительно в порядке, папа. Ты не сделал ничего плохого. Давай побыстрее доберемся до дома у меня есть кое-какие планы с Германом, я не хочу опаздывать.

Как мне удается выговорить все слова без рыка, я не знаю, просто чудо какое-то.

— Вот и отлично, тебе нужно погулять, развеется, а я поговорю с Аней и все улажу, — решительно отвечает отец, прибавляя скорость.

Дорога домой проходит быстро, и он, к счастью, не произносит ни слова. В моих венах бушует огонь, и я готов сжечь все к чертовой матери.

Когда мы подъезжаем к дому, я выбегаю из машины еще до того, как она полностью останавливается.

Я смотрю на дом с убийственной яростью и делаю шаг вперед.

Нет, — говорит мое подсознание. Если я войду в этот дом прямо сейчас, как бы я ни был зол, я сделаю что-то, о чем буду сожалеть, а когда я причиню боль этой лживой суке, последнее, что я хочу, это сожалеть об этом. Поэтому вместо этого я достаю ключи из кармана и иду к своей машине.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спрашивает отец, пока я топаю по дорожке, каждый шаг вибрирует в моих костях.

— Я в полном порядке. Поеду сразу к Герману, так что не ждите меня, я буду поздно, — бормочу я и падаю на водительское сиденье.

Я завожу машину и выезжаю с подъездной дорожки так медленно, как только могу. Выехав на улицу, я даю по газам, рев двигателя в сочетании с яростью в моих венах дает мне непередаваемый словами кайф.

Бесцельно разъезжая по городу, я пытаюсь решить, что, блядь, я собираюсь делать. Моя потребность причинить ей боль перевешивает все остальные мысли.

Лгунья. Чертова лгунья. От одной мысли о ней мне хочется разрушать.

Я так крепко сжимаю руль, что костяшки пальцев белеют. Как я могу причинить ей такую же боль, какую она причинила мне. Она использовала свое тело, свои «искренние» слезы и мои эмоции, чтобы выкрутиться и вновь вонзить нож предательства. Как будто первого раза было недостаточно, и она решила вогнать нож еще глубже, солгав еще раз.

Полагаю, я тоже могу использовать ее в своих интересах. Она хотела мой член, кончала на нем и шептала мое имя, как молитву. Я просто использую ее тело против нее, использую ее желание для себя. Она может быть врушкой, но эта тугая маленькая киска, сжимающаяся вокруг моего члена — это то, что невозможно подделать.

Нежная кожа. Голубые глаза. Розовые приоткрытые губы.

Это все, что я вижу, когда думаю о ней. Но какая же тварь…

— Трахни ее, трахни эту суку, — кричу я в воздух, ударяя кулаком по рулю.

По Божьей милости я целый и невредимый оказываюсь возле дома Германа. Это особняк, который очень похож на мой дом. Пять спален, десять ванных комнат и пятнадцать бассейнов, которые дают всем вокруг понять, что у нас больше денег, чем фантазии, куда их девать.

Припарковавшись возле ворот, я глушу двигатель и покидаю тесное пространство своего автомобиля. Мне нужна боксерская груша, бутылка виски и какая-нибудь телка.

Я не стучу, когда вхожу в дом, да и зачем, он же не стучит, когда приходит ко мне.

Как только я вхожу в огромное фойе, я слышу голоса. Они отскакивают от стен и разносятся по пустому дому. Они исходят из кабинета Виктора Павловича, отца Германа.

Не желая навязываться, я кручусь возле лестницы, засунув руки в карманы, ожидая появления своего друга.

— Я не понимаю, почему эта девушка должна оставаться с нами? У нее есть стипендия, почему она не может жить в общежитии? Я взрослый человек, а не нянька, она без всяких проблем может о себе позаботиться.

Она? Что, блядь, происходит? Я знаю, что не должен подслушивать, но я и не подслушиваю, вернее не совсем. Они оба говорят слишком громко, так что соседи могут услышать, если захотят.

— Я говорил тебе, у нее очень сильные переживания и к тому же я обещал ее родителям, что буду присматривать за ней. Леха — мой друг с тех пор, как я начал свой бизнес, он — это одна из причин, по которой у нас сейчас есть деньги, те самые деньги, на которые ты покупаешь себе бухло и фирменное шмотье. Я знаю его и его семью очень давно, и я делаю это, потому что так правильно. Теперь ты либо сделаешь, как я говорю, либо клади свою кридитную карточку на стол.

— Папа… — рычит в ответ Герман, и я практически вижу его лицо, как напрягаются сухожилия на его шее.

— Ксения — милая девушка, и ты сделаешь так, чтобы она чувствовала себя здесь желанной. Не нужно злить меня, сын. Просто делай то, что я говорю.

Последняя фраза Виктора Павловича звучит как точка, и я знаю, что, что бы отец ни поручил ему сделать, он это сделает. Герману может не нравиться то, что хочет от него отец, но ему просто необходимо, чтобы тот его принял, оценил, увидел в нем потенциал.

Проходят несколько секунд, и раздраженный Герман выходит из кабинета отца, его глаза опущены, разочарование — это все, что я вижу на его лице. Очевидно, что сегодня у нас обоих был не очень хороший день. Слушая перепалку Германа с отцом, я почти забыл о своих собственных проблемах. О неисправимой врушке в моем доме, о лжи, которую она изрыгнула сегодня утром.

— Что случилось? — спрашивает он, как только поднимает глаза и видит меня, стоящего напротив лестницы.

Кажется, что все вокруг меня исчезает. Все, что я вижу, все, что я чувствую, — это она, ее ложь, обхватывающая мое горло, затягивающая, перехватывающая дыхание.

Мышцы на моей челюсти напрягаются.

— Тебе конечно лучше не знать, но раз уж ты лучшая подруга этой сучки, я тебе расскажу. Короче говоря, сначала она притворно поревела, потом соблазнила меня, мы потрахались и она задвинула мне историю про то, как мой отец изменял моей маме с ее мамой.

Глаза Германа расширяются.

— Ээээ тише… Тише, — он делает паузу. — Ты трахнул ее? Как это было?

Потрясающе. Сенсационно. Сногсшибательно. Фантастично. Вот как это было.

Внезапно в нем разгорается интерес. Конечно, ему очень интересно каково это — трахать ее, а должно быть интересно, что делать дальше, как мне помочь.

— Все было просто замечательно, пока она не открыла рот.

Я стараюсь говорить незаинтересованно.

Герман пожимает плечами.

— И так каждый раз. Ты трахаешь их, это классно, ты спускаешь напряжение, а потом они открывают рот, и вдруг оказывается, что оно того не стоило.

— Теперь я не знаю что мне делать, — рычу я. В груди все сжимается, мне нужно что-нибудь, чтобы притупить боль, которая поселилась в ней. — Слушай, мне нужно успокоиться, переключится и лишь только потом возвращаться домой. Сейчас я сам себе не доверяю, мне будет лучше, если я побуду вдали от нее, так что давай напьемся в стельку или можем обсудить девушку, про которую тебе говорил отец.