Вероника Ткачёва – Лобстер и картошка в мундире (страница 11)
Но я спокойна – потому что вещь-то дома. Она не потеряна. И даже не забыта, поскольку я о ней помню и периодически лихорадочно ищу.
«А может, я в ту коробочку с цветочками ключи положила, которая у меня на полочке в письменном столе за шкатулочкой стоит? – вдруг среди ночи осеняет меня. – Точно! Где ж ещё? Уже всё обсмотрела. И там смотрела. Но, наверное, невнимательно. Потому и не заметила. Точно! Там!» – лежу и думаю я до утра.
(Нет чтобы встать и посмотреть, успокоиться уже и спать дальше. Нет, надо верить, что заснёшь. А утром посмотришь. А ключи – там. Но мысли спать не дают. Ты их всё думаешь. И думаешь. И думаешь. И всё равно не спишь. Но и встать – это ж свет включать, это ж резь в глазах, это ж совсем сон разгонит…)
И так до утра.
А утром первым делом к коробочке с цветочками – нырк! Нет. Не там.
И роешь надёжные места всё утро по кругу, начиная со шкатулочки… И в такое утро точно опоздаешь. Проверено.
Но потом всегда находишь потерянное. Не в то утро. И не в другое. А может, вообще – вечером. А может, уже и не нужно. Может, уже дубликат с мужниных ключей давно сделан. Но рано или поздно – находишь. И всё-таки всегда приятно – не потеряла! Даже если и поздно нашла… И всё благодаря маме!
А вот теперь надо зайти издалека.
Как я уже говорила, мама моя осталась без профессии, хоть и с образованием. А папа был с профессией, а потом и образование соответствующее получил. Такое же, как у мамы – инженерное. Парадокс. Ну и что же… Папа почти с рождения всё мог починить. Он и сейчас может. То есть профессия его была предрешена, можно сказать, тоже с рождения. А мама в техническом – ну ни бум-бум. Никак. Совсем. Даже я, трижды гуманитарий (загибаем пальцы: юридическое, психологическое и журналистика) – больше в технике понимаю, чем моя инженерная мама.
Но, несмотря на это, образование у моих родителей тождественное, они даже один институт закончили. Правда, в НИИ разных работали, но по командировкам мотались одинаково. Весь Союз объехали. Что-то там всё в других городах инженерили.
И вот однажды моим родителям выпало уехать вместе. А я в четвертом классе училась. Не то чтобы маленькая, но и оставить одну на неделю как-то рано ещё. Бабушка должна была приехать, чтобы за мной присматривать. Аккурат после уроков. А перед этим я дважды потеряла ключи от квартиры. И вот теперь мне отдали последний дубликат. Больше ни у кого, кроме мамы и меня, ключей не было: ни у бабушки, ни у соседей, ни даже у папы. Уезжая, мама расписала мне всю обстановку и припечатала строгим голосом:
– Не потеряй ключ!
– Ага, – сказала я и пошла в школу.
Прихожу после школы. Весёлая такая. Как сейчас помню.
Бабушка на лавочке сидит уже. Меня ждёт. С ключом. В смысле, бабушка без ключа. Ей сказали, что я с ключом буду.
Ну, доставай, говорит.
Я ищу ключ. Везде.
В карманах – нет. В портфеле – нет. Идём по следу моему к школе – может, думаем, по дороге потеряла? По следу – тоже нет. И в школе нигде, естественно, нет.
Тут опять придётся сделать отступление. Жили мы на втором этаже. И папа мой, дай Бог ему здоровья, всегда был и остается большим фанатом свежего воздуха. Окно в родительской спальне не закрывается никогда. Даже в двадцатиградусный мороз. И тут тоже осталось – уехали родители одновременно, окно никто закрыть не успел.
А раньше у подъезда всегда стояли лавочки, на которых бабки бдили. Тоже – всегда. (Вот куда теперь делись эти лавочки, непонятно мне? Кому мешали эти лавочки? Да и бабки тоже?.. Ну да ладно…) Но бабки выходили к вечеру, а из школы я возвращалась к обеду. Поэтому сгонять с лавочки никого не пришлось. Попросили мальчишек. Они поставили лавочки одну на другую, влезли по ним, как по лестнице, в открытое окно. И отперли нам дверь.
До приезда родителей мы с бабушкой выходили из дома строго по очереди. Ключ-то был единственный. Который я потеряла. И теперь даже дубликат сделать не с чего было.
Приехала мама.
Бабушка скупо рассказала.
Такой злой я маму, наверное, больше никогда не видела.
Она не кричала. Не ругалась. Ни-ни пальцем или там ремнём. Не-е-е-ет.
Первым делом мама сделала дубликаты. Для меня. Для папы. Для бабушки. Для двух квартир соседей.
Перед тем как выдать мне ключ, мама достала коробку с рукоделием, нашла там самую красную, самую широкую, самую атласную ленту, вдела её в головку ключа и собственноручно повесила мне всё это на шею. При этом сказала:
– Будешь носить теперь так. Как малышня. Раз смотреть за своими вещами не научилась.
А я и не обиделась. Мне даже не было стыдно ходить с этой красной лентой, которая выпирала из всей одежды. Спрятать её было невозможно. На моей тощей шее эта лента болталась, словно шарф. И убрать с шеи ключ на ленте было нельзя. Потому что мама сказала. И мама зорко следила: на месте ли ключ. С лентой.
Не помню уже, сколько я так проходила.
А мама даже не помнит этого случая.
Папа приехал позже и застал меня уже с лентой на шее. Воспринял это как данность. Историю с ключами ему как-то никто не рассказал.
Бабушка умерла…
Поэтому историю с потерянным ключом знаю только я. Теперь и вы.
А я с тех пор ничего не теряю. Только ищу. На территории квартиры.
В Даниловском монастыре
Была сегодня в Даниловском монастыре.
Минут сорок, может быть, там провела. Возможно, чуть больше. Ну, час от силы. А столько сценок, типажей перед глазами прошло, что на неделю, если не на месяц, хватит.
Вот хотя бы.
Стою в очереди за свечами. И что-то долго так. Почему-то ажиотаж с записками – люди в скиты какие-то о ком-то подают, акафисты заказывают, простые молебны, не простые (я уж не очень разбираюсь какие), цены уточняют…
У меня совсем голова кругом пошла. Тоже ведь думаешь – а вдруг и мне надо! И все так помногу записок подают. Штук по пять, а то и больше. И все именами испещрены. Красиво смотрится издалека…
А за конторкой женщина бойкая такая. Как орешки щёлкает – объясняет, что да как. Звонким таким голосом, с четкой дикцией, что нечасто наблюдается у женщин за церковными конторками – ни звона, ни дикции, ни внятности, бывает, не дождёшься. А эта особенная какая-то. И со смаком всё делает. В удовольствие ей. Даже и в очереди стоять интересно – когда вот такая за конторкой сидит.
Но тут тётки какие-то совсем бестолковые подошли. Вернее, очередь их подошла. Уточняли всё, уточняли… Особенно одна совсем непонятливая. А та, звонкая, с такой же охотой объясняет. И очередь вроде тоже в моём настроении – слушает, думает заодно: может, и мне чё надо.
Вдруг мужик, стоящий за мной, громко так говорит:
– Ну совсем совести нет!
И эхо даже дрогнуло от неожиданности – эт-эт…
И очередь вздрогнула.
Тётка через какое-то время наконец отошла от конторки. Причём она не все дела переделала, а пошла что-то в записочках своих бессчётных дописывать или исправлять.
И тоже громко так, ни к кому не обращаясь конкретно:
– Вы уж извините меня, бестолковую.
А я и не обижалась, например. Я такая же бестолковая. А как к конторке подойдёшь – обычно последняя толковость пропадает куда-то.
Другая, её подруга, быстро управилась. Может, уже и боялась лишние вопросы задавать.
Тут и моя очередь подошла. Я тоже постаралась поскорее, чтобы дяденьку не нервировать. (В итоге забыла пряничный домик – миленький и малюсенький – купить, с жителем-медвежонком внутри. Ну да ладно! Может, и не нужен он мне.)
А за строгим дяденькой другой стоял. Я его так и не разглядела. Но голос добрый такой. Не благостный-постный, а именно добрый. И юмор в нём слышится, смешинка такая. И он тоже, не обращаясь как будто ни к кому, говорит:
– Место святое. Лишнюю минуту в нём постоять – ничего плохого тут нет, одна польза.
И книжечку с конторки взял с акафистами. Мол, можно стоять и молиться, например.
А тот, за мной который, взвился:
– А ничего, что я за пятьсот километров приехал?
– Ничего, – отвечает добрый со смешинкой голос.
– А ничего, что мне обратно ещё ехать?
– Ничего, – в ответ, – а то мог бы и не ехать…
– Да вот не мог! – всё больше раздражается мужчина «тупости» собеседника.
– А раз не мог, то стой и терпи. И жди своей очереди со смирением, – не меняя интонации, ответил голос, и его обладатель углубился в сборник акафистов.
А раздражённого проняло. Понял, похоже, что-то.
Даже меня проняло. Да и всю очередь, по-моему, тоже.