Вероника Рот – Аллигент (страница 53)
Альтруисты были так же порочны, как и другие фракции, но их недостатки менее очевидны и скрыты под маской самоотверженности. Но требовать от человека, чтобы он отказался от себя, задвинул свое «Я» на второй план, ничуть не лучше, чем поощрять его к убийству.
Мы поднимаемся на тот этаж, где раньше располагался административный офис Джанин. Однако мы минуем его и заходим в конференц-зал со столами, диванами и стульями, расставленными строгими квадратами. В огромные окна, протянувшиеся вдоль всей стены, светит луна. Эвелин смотрит в окно.
— Ступайте, Грейс, — произносит она. — Значит, Тобиас, у тебя есть послание?
Ее густые волосы связаны в узел, на серой рубашке — повязка бесфракционников. Она выглядит измотанной.
— Слушай, подожди в коридоре, — прошу я Питера, и тот, к моему удивлению, не спорит.
Мы с матерью остаемся одни.
— Люди извне не посылали тебе никаких сообщений, — начинаю я. — Они собираются стереть память всех жителей города. Считают, что с нами не о чем говорить, а взывать к нашим лучшим чувствам — бессмысленно.
— Может, они и правы, — отвечает Эвелин.
Она, наконец, поворачивается ко мне и подпирает щеку кулаком. На одном из пальцев у нее татуировка, изображающая пустой круг. Она похожа на обручальное кольцо.
— Но зачем ты к нам пожаловал?
Я ни на что не могу решиться. Эвелин… Время проехалось по ней, превратив в лоскут ветхой ткани, волокна которой вытерлись и износились. Неужели передо мной — та самая Эвелин, которую я знал в детстве? Тогда она улыбалась, а глаза ее сверкали от радости. Но чем дольше я вглядываюсь в ее лицо, тем больше убеждаюсь, что той счастливой женщины никогда не существовало. Сейчас я наблюдаю лишь за бледной тенью моей настоящей матери. Сажусь напротив нее, достаю флакон с сывороткой памяти и кладу его на стол.
— Я собираюсь дать тебе выпить это.
Она переводит взгляд на флакон.
— Я думаю, что это — единственный способ предотвратить полное уничтожение города, — продолжаю я. — Маркус, Джоанна и их люди хотят вас атаковать, а ты сделаешь все возможное, чтобы их остановить. В том числе не погнушаешься использовать сыворотку смерти, которая у тебя есть. Или я ошибаюсь?
— Нет, — качает головой она. — Фракции не должны быть восстановлены.
Ее рука так сильно сжимает край стола, что костяшки пальцев белеют.
— Знаешь, при чем здесь фракции? — спрашиваю я. — У нас была лишь иллюзия выбора, а фактически он отсутствовал. Ты пытаешься сделать сейчас то же самое, отменяя их. Ты предлагаешь всем: «Давайте, выбирайте. Но если, не дай бог, вы вернетесь к фракциям, я порву вас на куски».
— Тогда почему ты молчал? Ты сбежал, — она повышает голос. — Ты предал меня!
— Потому что я тебя боюсь, — вырывается у меня, и я сразу сожалею о своем признании, хотя и рад, что сказал это. — Ты… ты мне напоминаешь о нем!
— Не смей! — кричит она.
— Меня не волнует, что тебе неприятно меня слышать. Маркус был тираном у нас дома, а ты теперь превратилась в тирана в нашем городе.
— Ясно, — произносит она и берет флакон. — Ты считаешь, что это — прекрасный способ все исправить.
— Я начинаю, я и умолкаю.
Что мне делать? Если я сотру ее воспоминания, то создам себе новую мать. Но она больше, чем моя мать. Она — личность. Я не имею права так с ней поступить.
— Нет — говорю я. — Я предоставляю принять решение тебе.
Мое сердце бьется, как бешеное.
— Я думал о том, чтобы встретиться сегодня вечером с Маркусом, но в итоге раздумал, — с трудом сглатываю слюну. — Я пришел к тебе, а не к нему… Поскольку уверен, что у нас с тобой есть надежда на примирение. Пусть не сейчас, не завтра, но когда-нибудь. С ним у меня нет абсолютно никакой надежды.
Она злится и одновременно борется со слезами.
— Мое предложение вполне справедливо, — замечаю я. — Ты можешь остаться лидером бесфракционников или бороться с верными, но уже без меня. Или ты продолжишь свой крестовый поход, или ты вернешь своего сына.
Мне очень страшно. Что, если она откажется от меня и захочет власти? Но я — ее дитя. Я словно задаю ей извечный детский вопрос — кого она больше любит.
Глаза Эвелин, темные как мокрая земля, изучающе смотрят на меня. Затем она тянется ко мне через стол и заключает в объятия.
— Пусть делают с городом, что хотят, — шепчет она мне в волосы.
Я замираю, не в силах ничего сказать. Мама выбрала меня. Меня.
49. Трис
Сыворотка смерти пахнет дымом и специями, и мои легкие отказываются вдыхать такой воздух. Я задыхаюсь, кашляю и тут же падаю на колени. Чувствую себя так, будто кто-то заменил мою кровь патокой, а кости — свинцом. Меня клонит в сон, но мне нельзя засыпать. Я должна бодрствовать, только это сейчас важно. Представляю свое желание, как стремление в виде костра, горящего в груди.
Невидимые нити продолжают тянуть меня все сильнее, и я начинаю подкармливать пламя именами. Тобиас. Калеб. Кристина. Мэтью. Кара. Зик. Юрайя. Но не выдерживаю тяжести сыворотки и валюсь на пол, прижимая раненую руку к холодной плитке.
Я начинаю копаться в своем собственном разуме. Трудно вспомнить, зачем я пришла сюда, забытье так чудесно. Но внезапно я вспоминаю лицо матери и кровь, текущую из тела отца.
Во мне бушует огонь, поедающий мою плоть, и смертельная тяжесть внутри меня постепенно сгорает. Сейчас нет ничего, что могло бы меня убить. Я сильная. Тьма отступает. Я упираюсь непослушной рукой в пол и отталкиваюсь от него. Согнувшись, я жму на двойные двери, и слышу звук рвущихся печатей на створках. Вдыхаю чистый воздух и распрямляюсь. Я дошла. Но я здесь не одна.
— Не двигайся, — произносит Дэвид, поднимая пистолет. — Привет, Трис.
50. Трис
— Когда ты смогла привить себя? — спрашивает он.
Он по-прежнему сидит в инвалидном кресле. Я ошеломленно смотрю на него.
— Ничего такого я не делала.
— Не ври, Трис. Ты бы погибла от воздействия сыворотки, а я единственный человек в Резиденции, у кого она есть.
Я не знаю, что сказать. Я не делала никаких прививок. Тот факт, что я еще на ногах, наверное, кажется чудом.
— Впрочем, теперь это не имеет значения, — добавляет он.
— А что вы тут делаете? — шепчу я.
Мои губы онемели, а кожа — липкая от пота. Смерть продолжает цепляться за меня, несмотря на то, что я одержала победу. Смутно осознаю, что оставила свой пистолет в коридоре, будучи уверенной, что он мне не понадобится.
— Трис, — продолжает он. — Ты же носилась с генетически поврежденными целую неделю. Твою подругу, Кару, поймали на попытке отключить освещение, но она весьма мудро усыпила себя до того, как смогла что-нибудь нам рассказать. На всякий случай я прикатил сюда. Не ожидал увидеть тебя в Лаборатории, ты меня очень расстроила.
— Вы один? — спрашиваю я. — По-моему, не слишком умно.
— Но я вооружен и привит против сыворотки смерти. Тебе нечего мне противопоставить. Сыворотка смерти не способна уничтожить тебя, зато я смогу. Официально мы не практикуем казнь, но я нарушу правила.
Значит, Дэвид считает, что я собираюсь украсть сыворотку, с помощью которой они собираются осуществить «перезагрузку». Он ошибается.
Стараюсь сохранять расслабленное и усталое выражение лица. Потихоньку озираюсь по сторонам, ища устройство, которое выпустит на свободу вирус. Я помню, как Мэтью описывал его Калебу в мельчайших подробностях: черный ящик с серебристой клавиатурой и синей полоской с написанным на ней номером модели. И я вижу его. Он стоит слева, у стены, совсем недалеко от меня. Но если я пошевелюсь, Дэвид меня убьет. Надо отвлечь его внимание.
— Я вас раскусила, — говорю я, надеясь, что мои обвинения отвлекут его. — Вы санкционировали симуляцию атаки, и вы несете ответственность за смерть моих родителей. Моей матери.
— Нет, — кричит Дэвид. — Я предупредил ее, но она не увела своих близких в безопасное место. Она меня не слушала, Натали всегда была дурой, которая стремилась пожертвовать собой ради общего блага. Поэтому она и погибла.
Мрачно таращусь на него. Что-то промелькнуло в его остекленевших глазах, когда Нита сделала ему укол…
— Вы любили ее? — выпаливаю я. — Она постоянно писала вам, а потом вышла замуж за моего отца… Именно поэтому вы заявили ей, что не хотите больше получать от нее никаких вестей.
Дэвид застыл, как каменная статуя.
— Я любил ее, — говорит он. — Очень давно.
Вот почему он и приблизил меня к себе. Ведь я — часть Натали. У меня — мамины волосы и голос. А Дэвид потратил всю свою жизнь, цепляясь за свои чувства, а, в итоге, все потерял.
Я слышу шаги. Солдаты. Отлично, как раз вовремя. Пусть вваливаются в зараженное сывороткой помещение, чтобы разнести вирус по Резиденции. Надеюсь, впрочем, что они подождут, пока не выветрится сыворотка смерти.
— Моя мама просто понимала то, что недоступно вам.
Делаю один шаг к черному ящику и продолжаю говорить:
— Она научила меня настоящей жертвенности, основанной на любви, а не на отвращении к генетике другого человека. Жертва — необходимость, когда все другие варианты уже исчерпаны. Жертвуют ради людей, которые нуждаются в вашей силе, потому что они слабы. Запомните это, Дэвид. А я, в свою очередь, должна избавить мир от вас раз и навсегда.