Вероника Рот – Аллигент (страница 47)
— Шутишь? — хмурится Кристина.
— Кристина, я хочу лишь спасти Зика и его мать ради Юрайи. А что там будет с Эвелин или Маркусом, меня не волнует.
— Ты должен прекратить комплексовать по поводу путаницы в своих отношениях с предками и начать заботиться обо всех, — восклицает она с жаром, хватает меня за руку и дергает изо всех сил.
Я теряю дар речи от удивления.
— Четыре, моя младшая сестра находится сейчас там. Если Эвелин и верные вцепятся друг другу в глотку, она пострадает из-за них.
Я видел Кристину и ее родных во время Дня Посещений, когда воспринимал ее только как глашатая правдолюбов. Ее мать с гордой улыбкой поправляла воротник рубашки Кристины. Если вирус сыворотки распространится по городу, Кристина будет стерта из памяти своей матери. А если нет, ее семья окажется втянута в битву за власть.
— И что ты предлагаешь? — интересуюсь я.
— Должен быть способ снять напряженность, не прибегая к «перезагрузке».
— Ага, — признаю я. — А у тебя есть конкретное предложение?
— Все происходит из-за того, что твои родители не могут найти общий язык друг с другом, — произносит Кристина. — Придумай, как их остановить.
— Каким образом? — недоумеваю я. — Они никогда не сделают того, что им невыгодно.
— Значит, ты позволишь им разорвать город на клочки.
Я смотрю на свои ботинки, освещенные сейчас зелеными огнями. Если бы у меня были разумные родители, не ослепленные болью, гневом и желанием мести, то все бы сработало. Они бы послушали меня. Но других родителей у меня нет. Как бы я хотел, чтобы они изменились! Просто налить им в утренний кофе или в стакан воды сыворотку памяти, и — раз! — передо мной новые люди с чистым, незапятнанным прошлым. Их можно было бы всему научить заново, даже тому, что у них есть сын, которого зовут Тобиас. Стоп. А ведь именно так и собирается сделать Бюро. Но я их опережу.
— Достань мне сыворотку памяти, — твердо говорю я. — Пока вы все с Амаром будете разыскивать ваши семьи и родственников Юрайи, я позабочусь об остальном. До отца или до матери я доберусь.
— А как ты все объяснишь нашим?
— Пока не знаю.
— А как насчет продырявить колесо? — предлагает Кристина. — Я попрошу Амара притормозить на минутку, например, чтобы пойти в туалет, проколю шину, а потом мы волей-неволей разделимся…
Неплохая идея. Я могу признаться во всем Амару, но не уверен, что мне удастся преодолеть его предвзятость. Пропаганда Бюро промыла ему мозги. У меня и так времени в обрез. Но зато лжи — хоть отбавляй. Амар знает, что отец научил меня заводить автомобиль без ключа, используя лишь провода. И у него не вызовет подозрений, если я добровольно отправлюсь на поиски другой машины.
— Кристина, ты, молодчина.
— Значит, договорились. И ты действительно собираешься стереть память кого-нибудь из твоих предков?
— А что мне остается делать, если именно они — причина зла? — пожимаю я плечами. — Мне нужны новые родители. Даже если у одного из них исчезнет весь тот груз, который они пытаются тащить за собой, может, они придут к согласию…
Кристина внимательно глядит на меня и задумчиво кивает.
41. Трис
От запаха хлорки у меня щиплет в носу, — я притулилась рядом со швабрами в подсобке подвала. Я только что предупредила всех, что любая попытка проникнуть в Оружейную Лабораторию — гарантированное самоубийство.
— Вопрос в том, — изрекает Мэтью, — есть ли что-то, ради чего мы готовы пожертвовать жизнью.
Мы находимся в комнате, где он, Калеб и Кара работали над усовершенствованием нашего химического коктейля. Флаконы, пробирки и исписанные тетради разбросаны по лабораторному столу перед Мэтью. Он рассеянно жует шнурок, висящий у него на шее.
Тобиас, скрестив руки на груди, прислонился к дверному косяку. Я помню — он точно так же стоял во время посвящения, наблюдая, за нашими сражениями. Он был такой красивый и сильный — просто загляденье.
— Дело не в этом — размышляю я, — не только в мести за то, что они сделали с альтруистами. Речь идет о предотвращении новых кошмаров в других городах. И еще в том, чтобы отнять у них власть.
— Да, — соглашается Кара. — Смерть одного-единственного человека ради спасения тысячи от страшной участи. Плюс ликвидация Бюро.
Я буквально вижу, как она взвешивает на воображаемых весах одну жизнь против многих жизней и делает самоочевидный вывод. Именно так работает мозг эрудитов или альтруистов, но я не уверена, что именно такие способы мышления нам сейчас нужны. Ответ совсем не прост, как кажется…
Я смотрю на Мэтью и Кару, Тобиаса и Кристину, опирающуюся на ручку швабры, и, наконец, останавливаюсь на Калебе. Он. Но через секунду мне становится дурно.
— Ну, давай, начинай, — произносит Калеб, подняв на меня глаза. — Тебе же хочется, чтобы это был я. Вы все этого хотите.
— Никто этого не говорит, — восклицает Мэтью.
— Но все смотрят на меня, — хмуро отвечает Калеб. — Не думайте, что я не понимаю. Я тот, кто выбрал неправильную сторону, кто работал на Джанин Мэтьюс. Вам на меня наплевать, и меня можно пустить в расход.
— Тогда почему Тобиас предложил увезти тебя из города, прежде чем тебя казнили? — мой тон холоден и спокоен. Запах хлорки вновь бьет в нос. — Потому, что мне все равно, жив ты или умер?
— Я всегда чувствую твою ненависть, — качает головой Калеб.
Его глаза блестят от слез. В первый раз я вижу, что он раскаивается вместо того, чтобы пытаться защититься или полностью себя оправдать. Внезапно у меня перехватывает горло.
— Если я сделаю это… — говорит он.
Я снова мотаю головой, но он жестом велит мне молчать и продолжает:
— Беатрис, тогда ты сможешь меня простить?
Я всегда считала, что если тебя оскорбили, то ты несешь бремя наряду с обидчиком: страдание разделяется между вами двоими. Прощение означает готовность остаться с болью наедине. Предательство Калеба — это наша общая ноша. Все, что я хотела, это чтобы он взял на себя ответственность. Но он пытается придать себе решимости, готовясь принести себя в жертву ради всех нас. Я киваю.
— Да, — выдавливаю я. — Но ты не должен ради моего прощения идти на такое.
— У меня много причин, — говорит Калеб.
У меня уже ничего не укладывается в голове. Мэтью и Калеб занимаются подгонкой костюма химзащиты, который, возможно, поможет продержаться ему в живых и успеть уничтожить вирус. Молча жду, пока не уйдут остальные.
Несколько недель назад я добровольно пожертвовала собой. Отправилась в штаб-квартиру эрудитов. Я не считала себя смелой или самоотверженной. Всего лишь решила послать все подальше, избавиться от скорби. Мечтала о смерти. Может, то же самое чувствует и Калеб? Дескать, он в долгу передо мной и надеется на прощение?
Бреду по коридору с его радужными огнями, поднимаюсь по лестнице. Мне совсем не хочется терять Кристину, Кару, Мэтью. Они — мои друзья, а вот Калеб — нет. Когда я пришла навестить его во время моего посвящения, он был страшно удивлен. А я не собираюсь испытывать вину. Надоело. Я встречусь со всеми трудностями, которые встанут на моем пути. В глубине души я понимаю, что испытала облегчение, когда Калеб вызвался быть добровольцем, но я не намерена об этом думать. Тащусь к отелю, надеясь, что рухну в постель и усну, но в коридоре меня настигает Тобиас.
— Ты в порядке?
— Да. Хотя это странно, — отвечаю я, потирая лоб. — Я будто уже пережила траур по Калебу.
Однажды я сказала Тобиасу, что у меня нет семьи, а он ответил, что теперь сам будет моей семьей. Вот так все и случилось. Дружба и любовь настолько переплелись, что для меня между ними нет никакой разницы.
— Ты, наверное, знакома с теорией альтруистов. О том, что необходимо позволять людям приносить себя в жертву, даже если это представляется тебе эгоистичным. Это единственный способ показать тебе, что он тебя любит, — Тобиас прислоняется к стене. — Величайший подарок, который ты преподносишь другому. Ведь твои родители тоже умерли ради тебя.
— Не уверена, что им движет любовь, — бормочу я и закрываю глаза.
— Возможно, — соглашается Тобиас. — Но откуда бы взялось его чувство вины, если бы он тебя не любил?
Киваю. Я и сама люблю брата. Но все равно мне это представляется неправильным. Однако я успокаиваюсь.
— Сейчас неподходящее время, — продолжает он, — но я хочу тебе кое-что сказать.
Я мгновенно напрягаюсь. Что у него на уме?
— Я хочу поблагодарить тебя, — произносит он глухим голосом. — Помнишь, как нам сообщили, что мои гены — повреждены. Они продемонстрировали нам результаты тестов, даже я сам в это поверил, а ты — нет.
Он гладит меня по щеке.
— Трис, ты всегда утверждала, что я… здоровый.
— Ты и на самом деле здоров. — Я беру его за руку.
— Но никто больше так не считал.
— А между тем, ты — абсолютно нормален, заслуживаешь любви. Ты — самый лучший человек, которого я когда-либо знала, — шепчу я и едва не плачу.
Едва я успеваю договорить последние слова, как он целует меня. Страстно отвечаю на его поцелуй, притягивая его к себе за рубашку. Затем толкаю в дверь, ведущую в полупустую комнатушку рядом с нашей спальней, и захлопываю дверь ногой.
Так же, как я всегда считала его достойным лучшего, он всегда настаивал на том, что я сильнее, чем сама думаю. Наверное, именно на это и способна любовь: она заставляет тебя быть чем-то большим, чем ты являешься.