Вероника Мелан – Путь Воина (страница 8)
У реки нет ни прошлого, ни будущего — есть просто поток, который несется из ниоткуда в никуда, чтобы когда-то и где-то зайти на круг — однажды испариться, пролиться дождем, вернуться в землю и из подземного источника вновь стать ручьем, а после рекой. Безымянной рекой в безымянном месте. Бессмысленно. Бесконечно. Пусто, холодно.
У нее тоже нет ни прошлого, ни будущего. Есть просто Белинда — не разум, — неспособное мыслить тело. Два глаза, две руки, две ноги… Разбитый нос, куча синяков, саднящие ребра и кровоподтеки на лице.
Лин едва помнила, как добралась сюда. Сложнее всего было встать, чтобы попить воды, — ванная казалась далекой, как противоположный океанский берег, а разбитые ладони опухли так, что она едва ли могла на них опереться. Пришлось терпеть — дрожали колени, плавала перед глазами комната, болело горло.
Каким-то непостижимым образом Килли ничего не сломал ей — специально рассчитывал силу ударов? Вряд ли — просто повезло. А, может, сломал, но она пока из-за шокового состояния этого не ощутила. И не хотела ощущать, как не хотела больше думать. Зачем поднялась с залитого собственной кровью ковра, для чего? Почему не умерла? Куда теперь, куда? Белинде не хотелось более ни жить, ни существовать — даже злобный, как осенняя муха, мозг вдруг отключился и перестал задавать свои бесконечные изводящие вопросы. Так легче. Пусть так будет всегда — тишина в голове, тишина в сердце, отсутствие каких бы то ни было чувств.
Кажется, река потихоньку смывала боль, или же ее скрадывал холод.
Вода под мостом журчала равномерно, даже ласково. Шумели вокруг сосны, поскрипывали стволы, и единственным сухим местом в округе оставались лишь ее глаза.
О чем плакать? Зачем?
Просто одна на мосту, просто избита, просто жизнь не удалась. Без денег, без дома, без тепла внутри. Плачут — это когда есть о чем. А если уже все потеряно, не плачут. Поздно.
Менее всего ей хотелось думать о том, что будет дальше, — вообще принимать какие-либо решения. Хорошо, когда пусто и когда не надо решать. Хорошо быть безымянным человеком, которому некуда идти.
Крохотная оставшаяся в живых часть Белинды страшилась собственного состояния — нужно как-то ожить, вновь почувствовать эмоции и прилив сил, хотя бы разозлиться на того же Килли, но эмоции не шли. Внутри нее молчал проржавевший и лишившийся бензина мотор — пытаешься завести его — чух-чух, а дальше полный штиль. Ни искры, ни дымка, ни скрипа шестерней. И плакать хотелось не глазами, а сердцем — Джордан исполнил высшее предназначение — не убил ее тело, но убил душу.
С тихим стоном Белинда накренилась вбок и обняла шершавую и влажную опору перил, прижалась к ней щекой, неверным движением стерла со щек дождевую морось. На секунду допустила слабовольную мысль — а если качнуться вперед? Хватит ли высоты?
Хмуро взирал на сидящую на мосту женщину дикий и хвойный Ринт-Крук; монотонно плескала внизу вода.
Она заснула. Или просто смежила веки?
Очнулась от того, что кто-то находился рядом — люди? Не услышала шагов… стыдно. Сейчас к ней пристанут с глупыми расспросами — девушка, вам плохо? Если вообще опознают в ней девушку. Белинда вновь прикрыла глаза — пусть все просто уйдут, оставят ее в покое, позволят мерзнуть здесь в безмыслии и далее. Пусть она станет для всех невидимкой, пусть…
— Это точно женщина?
Вопросил слева от нее мужской голос, и Лин вздрогнула, а после одеревенела — превратилась в продолжение моста.
— Женщина, — подтвердил незнакомый мягкий голос. На этот раз справа от нее. Женский.
Не хотелось поворачиваться, не хотелось видеть вопросительных и сочувствующих взглядов и совсем не хотелось раскрывать рта. Уходите…
Почти минута тишины; шум сосен, бульканье реки, плеск волн у пологих берегов.
Ну, где он, вопрос — вам плохо? Ей плохо — разве не видно? И компания сейчас нужна меньше всего. Почему тихо? Все уже ушли? Или чужаки ей только померещились?
— Пять путей, — вновь произнес женский голос, и Лин едва не застонала — гости так и стояли рядом. Или сидели? Судя по звуку, они сидели рядом с ней, с разных сторон, и что-то обсуждали. — Пять возможных вариантов развития событий. И четыре из них заканчиваются ее смертью.
— Вижу.
— Хочешь уехать?
Сквозь полусонную дымку Белинда неожиданно поняла, что последний вопрос обращен именно к ней.
Уехать? Хочет ли она уехать? Куда?
А ведь ей и правда лучше уехать. На первом же автобусе, как только доберется до вокзала. Интересно, отыскал ли Килли заначку, припрятанную за телевизором? Если нет, у нее хотя бы есть деньги на билет. Лин временно забыла о галлюцинациях и принялась нехотя размышлять о будущем. Но не успела толком начать, как чужой диалог спугнул первые связные мысли, словно стаю ворон выстрел.
— Ей нельзя уезжать.
— Путь катится.
— Если поедет в Доринг, там наткнется на завсегдатаев из бара «Трур», завяжется драка. В ответ на словесные оскорбления, они пырнут ее на улице ножом — фатальный исход.
— Это ее выбор.
— Но у нее есть еще несколько.
— Пусть делает любой — это ее жизнь, ее решения.
— Но мы здесь затем, чтобы помочь ей сделать правильный выбор.
— А какой он — правильный?
— Там, где она останется жива.
— А нужно ли?
— Нужно.
— Ну, тогда ты и наставляй. А я не против, если она помрет.
Белинда нервно сглотнула, не удержалась, открыла глаза и медленно, подспудно ожидая, что рядом окажется пусто, повернула голову вправо —
Но рядом сидела женщина. Очень странного вида: не молодая и не старая, одетая в легкое белое платье, с узлом темных волос на затылке и будто бы чуть прозрачная. Лин проморгалась — в глаза словно засыпали песок, — присмотрелась к незнакомке внимательнее. Та созерцала речные перекаты.
— Не уезжай, — печально попросила одетая не по погоде дама, — иначе ты захочешь мстить. Убедишь себя, что это единственное, ради чего стоит жить, но это не так. Месть всегда ведет к смерти мстящего — ты лучше этого. Сильнее. Я вижу.
Лин сглотнула еще раз — на этот раз шумно. Она сходит с ума. Сидит здесь на мосту и слушает не то призраков, не то собственные бредовые галлюцинации. Рассматривает их, внимает, даже силится думать над их вопросами — все, крантец, крышка, она окончательно свихнулась после побоев.
А незнакомка, тем временем, повернулась, взглянула Белинде прямо в глаза, и той вдруг стало тепло, как никогда до того — робко, светло, удивительно ласково на душе. Будто и не было никогда расставания с Килли, дальнейшего побега, Ринт-Крука и страшной ночи. А мост — это просто сон, в котором к ней пришла… мама?
Белинда поморщилась — что за странное слово? Вхолостую щелкала память.
— Найди своего козла, девка, и отомсти ему.
Бритая голова дернулась — Белинда, ощущая боль в шее, резко развернулась влево и наткнулась взглядом на не менее странного, нежели первый субъект из ее воображения, чужака — одетого в черный костюм мужчину. Почти лысый череп, чернее черного глаза, тонкие неприятные губы, неровная, изъеденная давней оспой кожа на лице. Лин сглотнула.
— Ты ведь хочешь отомстить?
Она не знала по поводу «отомстить». Она пока вообще ничего не знала — что это за люди? Кто они такие? Почему сидят рядом с ней и рассуждают о странных материях, которые, судя по всему, включают в себя элементы ее жизни?
— Оставьте… меня одну.
То была первая фраза, которую она сумела сипло выдохнуть вслух.
— Видишь? — мужик, кажется, обрадовался. — Пойдем, Мира, нам здесь нечего делать.
— Лин, — незнакомка вдруг обратилась к Белинде по имени, и по позвоночнику последней пробежала волна холодка — откуда они знают, как ее зовут?
— Нам действительно пора. Время с каждым человеком у нас ограничено, но послушай меня и все запомни: уезжать из Ринт-Крука тебе нельзя — каждый из четырех путей закончится для тебя бедой. Где-то раньше, где-то позже. Не те места, не те люди, не те мысли приведут тебя к гибели, и месть приведет к ней быстрее всего. Позабудь о Килли, прости его.
Если бы у Белинды были хоть сколько-то длинные волосы, в этот момент они бы точно встали дыбом, но рта раскрыть она не успела — Мира вещала мягко и быстро.
— Доринг, Касл-Эдинг, Ротсборо или обратно в Пембертон — то все тропы в никуда. И есть лишь одна, которая выведет тебя к свету, — монастырь на холме Тин-До.
— Монастырь? — ужаснулась Белинда и на секунду позабыла о том, что беседует с призраками. — Я не хочу… в монастырь.
Ей моментально представились монахи, одетые в защипнутые на плече простыни, точки на их лбах, всюду смиренный дух, жесткий, почти тюремный уклад жизни, заведенный настоятелем, и полутемные пустые кельи. Остаток жизни в молитвах? Ну уж нет — лучше смерть.
— Там учат бою, дура, — раздался язвительный голос слева. — Научишься драться, отомстишь своему мудаку.