Вероника Мелан – Путь Воина (страница 37)
Годзилла качал головой; Рим делала вид, что не скалится.
Высоко поднялось солнце; с травы в тенях стаял иней. Растяжку сменили плоские мешки с песком. По ним надлежало, как по барабанам, колотить ладонью — то внутренней ее стороной, то внешней. Да хорошо так колотить — отчаянно, наотмашь, со всей дури. Ученики теперь стояли каждый у своего мешка и по счету тренера — «нэг, хёр, гуван!» — махали руками, как мельницами, обрушивали удары на ни в чем не повинные песочные подушки.
— Нэг, хёр, гуван! Нэг, хёр, гуван! — неслось от годзиллы, и только тупой не сообразил бы, что это «Раз, два, три».
В первую минуту Белинда колотила по мешку с радостью — выбивала некую внутреннюю злость. Затем почувствовала, как бедные руки загудели. После заболели. А еще через несколько минут начали напоминать ей самой плоские отбитые блины, и ударять ими любую поверхность совершенно расхотелось; Лин принялась филонить.
Стоило годзилле заметить это, как ей тут же придвинули урну с песком и приказали нырять туда с размаха плоской сжатой пятерней — тренировать «стальные» пальцы. Поначалу новое упражнение давалось легче мешка, но вскоре захотелось взвыть пуще прежнего — изможденные пальцы взмолились о пощаде.
Чертовы монахи! Чертовы бойцы! Она не может вот так сразу, не может! Сколько занимается эта пресловутая группа — полгода, год? А, может, уже десять лет? И они хотят сделать ее пальцы «стальными» за сутки?
Ее совершенно не стальные пальцы тем временем болели так, что хотелось рыдать. Тренер заметил. Подошел, приказал «месить» песок пятерней — загребать, сжимать, разжимать, мять, пробираться сквозь него — в общем, «тында-тында!», что Лин перевела, как «работай-работай!».
И до самого обеда, пока остальные разбивали кулаки о мешки, она месила песчаное тесто.
Ей что-то показывали, но что? Положение рук, локтей — сгибали их то так, то эдак, объясняли принцип чего-то, но Белинда по обыкновению не понимала ни слова.
А после поставили лицом к лицу с Рим.
И началось.
Та сначала колотила Белинду несильно и насмешливо, а вскоре начала выбрасывать руки вперед так быстро, что Лин перестала успевать уворачиваться от ударов. Злилась, пыхтела, силилась ускользнуть то в одну, то в другую сторону, но, как итог, почти каждые пять секунд получала по лицу.
— Давай, тебе же показали «рамку», пользуйся, — нагло скалилась бестия с ирокезом.
— Что… за рамка? — Белинда терпела боль в разбитых скулах и губах, темнея внутри от гнева.
— Рамку. Щит. Давай, защищайся. Что ты все пропускаешь?
Лин ничего не объяснили. Да, что-то показали, да, рассказали. Только забыли выдать переводчик. И теперь этим пользовалась сволочь с ирокезом — то раз бросит кулак в неподготовленную соперницу, то второй. Через минуту у Лин заболел нос, разбухла скула и потекла кровь с губы.
— Защищайся, дура… Тебе показали рамку.
Удар, еще удар. Мякоть во рту противно распухла.
— Используй щит.
Лин багровела изнутри. Создатель свидетель: она держалась, сколько могла — помнила про «спокойствие», про «бойцовский дух» и прочую дурь из фильмов, — но, когда лица в очередной раз коснулись жесткие костяшки, а напротив возник довольный оскал, она кинулась вперед разъяренной гиеной. Вцепилась в ирокез, с ревом выдернула сопернице клок волос и впилась зубами в щеку.
— Дура! — орали из-под нее. — Дура! Отцепись! Отцепите ее!
Лин не умела драться, но и кошку можно раздраконить так, что она сожрет медведя.
— Отцепите!
Их расцепляли, словно сбрендившие слипшиеся магниты, — тренер с одной стороны, двое послушников с другой.
По щеке Рим текла кровь. Лин держала в сжатых пальцах добрую треть ирокеза.
Недовольство не проявляло себя ни в тоне, который использовал Мастер Шицу для порицания, ни во фразах, ни в их смысле, однако то самое недовольство, похожее на тлеющий фитиль от динамитной шашки, ощущалось в келье так же явно, как вонь от чадащих палочек.
— Воин не использует силу во зло, он использует ее для защиты. Воин не идет на поводу у эмоций, не обижает того, кто слабее, ибо это знак, что воин слаб душой, собственным духом, и, значит, воином вовсе не является…
Обе гостьи с разбитыми лицами друг на друга не смотрели, они смотрели на старца. Однако между ними будто пролегла невидимая электрическая дуга.
— Слабый духом человек ненавидит себя и потому ненавидит других. Сильный созерцает, слабый разрушает. Дух Воина крепчает тогда, когда отказ в пользу верного решения пересиливает мимолетное желание выиграть у обстоятельств, у другого человека, у самой жизни…
У Белинды новый синяк под глазом. У Рим прокушена щека.
Мастер вещал так, будто не замечал полыхающего в келье чужого гнева.
Они сошлись в келье.
— Еще раз укусишь меня, сука, я тебе нос сломаю.
Белинда чувствовала в себе плотную и непроглядную черноту. Она ответила на удивление спокойно, почти безразлично.
— Еще раз меня ударишь, я прирежу тебя во сне.
И увидела, как чужие зрачки расширились от изумления и злости. А еще увидела мелькнувший в них юркий, как мышиный хвост, страх — только что был, и уже нету.
Немая дуэль длилась между ними с полминуты. Обе понимали, кинься сейчас снова в драку, и, скорее всего, из монастыря выдворят обеих.
— Я тебя предупредила, — процедила бордовая от злости Рим.
— Я тебя тоже.
Бледная, как мел, Лин покинула келью первой.
Непонятные слова, которые нараспев произносил монах в длинной оранжевой одежде, сливались в сплошной монотонный гул. С тем же успехом она бы могла включить на магнитофоне шум прибоя или диск «Валлийский язык за две недели». Монах, наверное, рассказывал о чем-то мудром и важном, о сакральном, о том, чего без его помощи послушники никогда не узнали бы.
Белинда чесала ляжку и морщилась, потому что болели истерзанные песком пальцы.
Не будучи уверенной, что ее не упрекнут за неусидчивость и нетерпеливость, она старалась не слишком очевидно крутить головой, рассматривая довольно примитивное, если не считать маленького алтаря и горящих свечей, убранство зала.
Ее коврик покоился позади остальных. Все чинно сидели на коленях; она на коленях устала и потому сидела по обыкновенному — на заднице, привалившись спиной к стене. Какое-то время держала глаза открытыми, затем и вовсе закрыла их.
«Упрекнут, тогда откроет».
Монах не упрекал. Он, словно священник, занятый проповедью, мелодично вещал о неизвестных ей материях. Наверное, о Пути Воина.
Лин мысленно притворилась прозрачной — так быстрее уходила злость, которая отнимала силы. Злость на собственный стыд, потому что она не такая, как все, потому что слабее. Обида на беспомощность, раздражение от того, что до сих пор не понимает ни слова. Сколько еще ей придется просидеть в этой пресловутой тишине, прежде чем включится встроенный внутренний переводчик? А что, если он никогда не включится? Как долго она сможет терпеть противостояние с соседкой, прежде чем сорвется?
При мыслях о Рим злость не просто не проходила — нарастала. Это все она — падла — провоцирует дурацкие ситуации. Лин не конфликтная, Лин вообще, блин, само совершенство! Давно могли бы поговорить, разобраться, но нет же. Сучка бритая!
«Сучка, сучка, сучка!»
Подселенец открыл глаза и принялся бодро выколачивать невидимыми руками дробь по барабану — мол, я с тобой, ты права, она — сучка!
Белинда едва не заскрежетала зубами.
Все, тишина — тихо-тихо-тихо. Вместо голоса в собственной голове она вслушалась в голос монаха, зависла на нем, как на спасительном буйке посреди моря, и только тогда немного расслабилась. Монах говорил — она покачивалась на невидимых волнах, не слышала «подселенца» и отдыхала.
Незнакомая речь минут пять уводила к неведомым горизонтам. Набор букв, звуков, полная белиберда. И в какой-то момент, что случилось совершенно неожиданно, сквозь эту белиберду вдруг всплыл совершенно ясный и кристально понятный смысл: «Жизнь недаром делится на день и ночь. День — это маленькая жизнь, сон — маленькая смерть. С рассветом новая жизнь занимается, к закату гаснет. Не проживайте каждую из них впустую — их количество ограничено».
Лин дернула головой.
Это ее мысли такие складные и мудрые? Но сказанные как будто голосом человека у алтаря. Или же это то, о чем он на самом деле только что говорил? Если так, как она сумела это разобрать?
Временно забылись обиды и склочная Рим, и даже разбитая губа — Белинда пыталась вернуть себя в состояние безмолвия — ведь это от него проявились «смыслы»? Она уцепилась за голос монаха, как за буек, повисла на нем, как кот на мохеровом клубке, и принялась натужно ждать — случится такое снова или нет?
Звучали незнакомые звуки, складывались в незнакомые слова и фразы; тикали невидимые часы.
Спустя двадцать минут лекция закончилась, а новые мудрые «смыслы» так и не проявились.
Скатывая коврик, Лин разочарованно фыркнула.
От обеда до ужина — время тишины и самостоятельного отрабатывания навыков.
Тишина давила на уши и снова не являлась тишиной — чертов мозг, вместо того, чтобы заткнуться, все подкидывал то едкие фразы, то ворох неприятных воспоминаний, и целых тридцать минут Белинда продиралась сквозь него, как сквозь многокилометровый слой душной и пыльной строительной ваты.
Кто бы думал, что так трудно просидеть полчаса с отключенной головой?
Просто нереально. Как у кого-то получается?