Вероника Мелан – Путь Воина (страница 30)
И Лин, словно пришедший в парадной форме ученик, всю ночь учивший стих во славу учителю, браво заявила:
— Я хочу учиться бою. Хочу стать Воином. Можно?
Если она ждала спорого ответа, то не дождалась его. Унес бравурность прохладный ветер — смыл звуки голоса с горы, как будто те и не звучали; пригладил траву, вернул на место покой. А вместе с покоем вползло в Белинду беспокойство.
Все не так просто? Не нестись ей наверх холма, размахивая поясом от халата? Не зубоскалить перед Рим насчет «а вот и умойся!», не торжествовать в рядах будущих «своих», не праздновать победу? А она ведь решилась… И это было непросто.
— А кто такой Воин, как ты думаешь?
Вопрос поверг Белинду в уныние — никто не предупреждал, что на вступительных экзаменах будут теоретические вопросы. Слишком стылым показался сразу день, слишком ярким небо, слишком холодной земля. Вероятно, позор был близок; захотелось подняться и уйти, представить, что «ничего не было».
— Человек, который умеет драться?
Выцветшие глаза Мастера Шицу казались продолжением холмов — такие же древние, такие же спокойные — гармоничная часть пейзажа.
Ее пейзажа? Или не ее?
— Воин — не тот человек, который от страха высвобождает кулак. Понимаешь ты это?
Она понимала. Наверное. Только в этот момент думала о другом — да или нет? Нет или да?
— Воин — это тот, кто от страха высвобождает сердце.
И мысли застыли. Ее сердце совершенно точно полно страхов — так полно, что полнее некуда. Она не Воин? Не будет им?
— Мастер… — голос охрип. — Научите. Я буду стараться. Я буду очень-очень стараться, делать все, что скажете, я стану…
Ее прервал жест — старик указал на ладонь Белинды, и та, взглянув, вдруг резко умолкла — на коже светилась печать. Печать Миры — кудрявая витая звезда. Секунда, две, три — и все. Обычная кожа, обычная ладонь.
Звенела тишина, звенели нервы, и неровно колотилось сердце.
— Она верила в меня, да?
— Верила. И если в тебя верила она, в тебя верим мы.
— Это… да?
Один шаг до удачи. Или до самого большого позора в ее жизни.
Седовласый Мастер молчал.
А потом морщины на его лице вновь сменили положение, и осеннее солнце высветило редкий для здешних мест момент — обрамленную усами улыбку.
Монахи улыбались. Рим кричала. Нет, не одновременно.
Там, на посвящении, которое состоялось в большом зале, и куда собрались если не все, то почти все обитавшие в Тин-До люди, ей кланялись, говорили на местном наречии «добро пожаловать» (перевел Мастер), представлялись по именам, ни одно из которых ввиду волнения Белинда запомнить не смогла.
А теперь, когда торжественная часть завершилась, и все друг другу откланялись, Рим кричала, что не хочет жить в одной с ней комнате. Багровела в крике, плевалась слюной, обращаясь к одетому в рыжий балахон послушнику, трясла охапкой белья, которое принесла из своей бывшей кельи.
— Кто это придумал, что девочки должны вместе? А если я не хочу? С чего… вообще?!
Дракон на черепе Рим гневно разевал пасть — если бы он мог помочь хозяйке, то проглотил бы виновницу всех бед одним махом и не подавился. Однако дракон оставался всего лишь татуировкой, и давиться обидой приходилось Рим.
— Не хочу, поняли? Так и передайте там… кому надо!
Послушник, спокойный, как стоящий у перрона тепловоз, ответил тихо и ровно на незнакомом Белинде языке. Наверное, ответил, что он не вправе решать подобные вещи или что-то похожее, так как Рим зашипела раскаленным чайником, фыркнула «вот же ж суки!» и бросила одежду на нижний ярус двухэтажной кровати.
Не успела Лин поинтересоваться, решила ли ее соседка занять нижнюю койку, как «мадам-тату» изрыгнула:
— На верхней я буду спать! Скрипеть над тобой, шатать балки, храпеть в потолок и пердеть тебе в нос, поняла?
Белинда набычилась.
Славно начиналось ее пребывание в качество «своей» в Тин-До. Действительно, зачем их заселили в одну келью? Ведь была же свободная дальше по коридору, и Лин вполне могла бы въехать в нее — в комнату, пусть и без удобств, зато свою собственную. А теперь их обеих, словно мышей веником, выгнали из привычных углов, заставили собрать пожитки и объединили на вражеской им обеим территории — в новой келье. Бред. И, если новенькая, скрипя зубами от чужого негодования, еще как-то могла принять новую ситуацию, то «старенькая», судя по всему, сдавать позиции не намеревалась.
— Я тебе не курица-наседка, слышь? И ей не стану, не надейся!
— Я и не надеюсь, — Лин сложила свои пожитки на тощую подушку и неприязненно огляделась по сторонам. Каменный мешок, кровати, похожие на тюремные нары, и ничего более: ни стола, ни стульев, ни даже шкафа. И опять пресловутое окно в мир — дыра в стене, — хорошо, что не очень большая. Внизу, с печкой, ей было и уютнее, и удобнее. Вот же ж, блин-малина.
И вообще. Могли бы и без ругани, могли бы стать если не подругами, то уж просто соседками. Нейтральными друг к другу.
А помощи никто и не просил.
Спустя несколько минут, когда монах ушел, они обе лежали «по местам» и молчали — злоба Рим спускалась на нижний ярус кровати, как душное предгрозовое облако — коснешься, и пыхнет. Но, если не касаться, тогда и разговора не выйдет. А им бы поговорить, объяснить свои позиции, понять, что не так уж это и страшно — жить вместе… Подумаешь.
— Рим, а что будет дальше?
Белинда знала, что ступает в зону «не входить — убьет!», но надеялась на то, что минут пять спустя, когда Рим проорется, ее злоба схлынет — ведь никто не злится вечно.
Ошиблась. Ответом «убило»:
— Не наседка я тебе, заруби себе на носу! И в жопу иди со своими вопросами! Сама, все сама? Хотела все смочь сама? Вот и сиди «сама», а ко мне даже не лезь, малявка хренова!
Даже «хренова» звучало не так обидно, как «малявка».
А как все хорошо начиналось после того, как Мастер сказал свое веское «да»: шикарный зал, доброжелательная атмосфера, начищенное до блеска оружие на стенах, раскатанный под ногами золотистый коврик в письменах, комплект новой одежды. Ей выдали даже не один, а целых три.
— Думаешь, завтра же тебя возьмут на занятия и начнут показывать удары? Думаешь, начнут держать за ручку, пока ты учишься садиться на шпагат? Мечтай! Будешь перебирать зерна из мешков, носить воду, бегать вверх-вниз по лестницам в тысячу ступеней и падать по вечерам замертво с осознанием, что нихрена сегодня не изучила! Вот что будет дальше!
Когда Рим спрыгнула с койки — прямо со второго «этажа» на пол, — остервенело отыскала сигареты и вывалилась за дверь, Белинда осталась лежать, глядя на пересечение деревянных реек, сквозь которые над лицом провисал продавленный матрас, и думала о том, быстро ли просочится запах, если в него пернуть.
Ей в проводники выдали того, кто умел понятно изъясняться — невысокого парнишку-монаха — монаха «не воина», но «монаха-монаха». Созерцателя, коих Лин мысленно проименовала «медитателями». Такие днями что-то читали, слушали монотонные звуки поющих чаш, часами просиживали с закрытыми глазами, и постигали Вселенную, в отличие от воинов, не активно, а пассивно. Но зато и говорить, как она заметила, на «нормальном» языке умели лучше.
— Здесь столовая. Завтрак — девять, обед — час, ужин — шесть…
Шесть. Рановато. А до следующих девяти лапу сосать? Ладно, привыкнет.
Он, как робот-навигатор, с заранее запрограммированным маршрутом, водил ее по этажам и монотонно вещал:
— Здесь медитировать. Здесь комната для… восстанавливаться, — иногда подолгу вспоминал слова, переминался с ноги на ногу, светлел лицом, вспомнив нужное, бубнил дальше. — Столовая внизу. Это этаж для тренировки, это кельи, места отдыхать, библиотека…
Ей казалось, что она на экскурсии в необъятном дворце — залы, коридоры, лестницы и бесконечный монолог гида. Ее ни о чем не спрашивали, изредка взмахивали рукой — «посмотрите налево, посмотрите направо…»
Лин смотрела, но думала о другом.
«Будешь разбирать зерна, таскать воду, бегать вверх-вниз по ступеням…»
Может, это и хорошо, что не с места в карьер? Будет просиживать дни на кухне рядом с поваром — чистить картошку, лук, мыть полы, убирать туалеты. С позиции сегодняшнего дня, даже туалеты являлись лучшей перспективой, нежели нахождение с разъяренной Рим — Рим, которая совершенно не желала стать для Белинды наседкой.
Как будто кто-то просил.
И ладно. Даже если первые недели уйдут на подготовительную работу в виде развития усидчивости, она, так или иначе, продержится в монастыре месяц, а там будет видно. «Серебристый» ведь знал, что новичков не сразу учат отрабатывать удары, и, значит, не разочаруется тому, что Лин в его отсутствие даже не начала «быть Воином».
Плевать. Главное, она здесь, главное, решилась. Первый день всегда сложен.
О втором и третьем Лин старалась не думать.
— Здесь выходить во двор. Место для мусор. Тропа к воротам. Оттуда бегать по утрам…
Ну, «бегать по утрам» — это пока не для нее.
Прилежно отбыв «лекцию» о расположении местных достопримечательностей, Белинда вернулась в келью и сама того не ожидая, выдохнула с огромным облегчением, когда та оказалась пустой.
Ужин, как и прогнозировал монах-«навигатор», состоялся ровно в шесть. Но не в кухне, где Лин привыкла есть у поваров на виду, а в специально отведенном месте, отделенном перегородкой, — едальне.