Вероника Мелан – Путь к сердцу. Баал (СИ) (страница 63)

Целую. Кучу. Одеял.

Понял.

И усмехнулся.

Танэо. Лиллен.

Год спустя.

Утро как утро – ничем не примечательное: залитые косыми рассветными лучами сады, мощенные плиткой дорожки и ухоженные клумбы, блеск покрытой росой травы – самое что ни на есть обычное.

И да, непримечательное, если бы не одно событие – разбросанные повсюду компакт-диски: по лавочкам в парках, во дворах, на ступенях крыльца, у входа в школу, на подоконнике магазина. Все диски в хрустких бумажных конвертах, на всех одна и та же надпись – «Жителям Лиллена». Без почтовых штемпелей, без конкретного имени, без обратного адреса.

Тильда Леонидовна – полная розовощекая тетка-кухарка, работающая в общественной столовой, – нашла такой, когда выходила из дома. Валяющимся на клумбе между розами. Ступила в сырую травку, замочила ноги в туфлях, прошептала: «Безобразие!» – и долго крутила находку в руках. Что это – послание жительницам от правящей Общины? Почему без указания тематики и рекомендуемого времени просмотра? Положила диск в сумочку, решила расспросить на работе бабку Тосю – та всегда знала все обо всем, да еще и самого утра.

– Не могли пригласить всех на собрание? Раздать эти диски на руки? Зачем розы мять? Безобразие.

Леонидовна вышла из калитки и зашагала вдоль по пустынной еще в этот час улице.

Вторым человеком, нашедшим в то утро заветный диск, оказался дворник Савва – молодой вихрастый парень в бежевом рабочем балахоне, с метлой в руках. Он тоже долго изучал находку – прикидывал, на чем бы устроить просмотр, если в съемной комнатушке нет проигрывателя? – через минуту сунул конверт в карман и принялся за работу.

Еще через час конверты массово пошли по рукам жителей – их находили все и всюду: Розалина Митина рядом с собственным забором, старушка Алла Акимовна на скамейке в парке, собравшиеся для игры в мяч на спортивной площадке подруги Тамара, Малика и Нонна – перед входом на стадион.

Сотни конвертов, тысячи конвертов – они попадались старым, молодым, мужчина, женщинам – всем.

К обеду дошли и до правительственных лиц. До любопытных стражниц, до бесшабашных школьниц, до воспитательниц, чиновников, работниц рынка. И отовсюду в разное время дня с экранов вдруг зазвучал Алькин голос. И всегда все начиналось с одного и того же предложения:

– Жительницы Лиллена! Меня зовут Алеста Гаранева, и я – дочь Ванессы Тереньтевны Гараневой, прежде проживающая, как и все вы, в Лиллене.

Шушукались, глядя на экран, три соседки по улице Гринная:

– А не та ли это Алеста, которая в прошлом году пропала? Не сестра ли Хельги, что в управлении?

– Она самая.

– И посмотри! Живая и здоровая, а говорили – сгинула не то у «диких», не то в Равнинах.

– И ребенок у ней на руках сидит. Девочка! Черненькая какая, принцесска-то! Неужто Алеста эта до храма все-таки добралась? Мир ей и счастье, спасибо Дее!

И одна из соседок нарисовала над грудью пальцами символ плодородия.

– Вы, наверное, удивлены, что я отправляю вам послание спустя столько времени, но, поверьте, в этом есть важный смысл и цель, ибо я хочу развенчать многое из того, во что верила сама, во что верите сейчас вы, во что нас заставили поверить…

– Кто эта такая?! – возмущенно кричала, а час дня Рустама Григорьевна – председатель по связям с общественностью. – Если это – ЭТО! – увидит ее правящее величество Микаэлла Дроновна…

При этих словах два секретаря-исполнителя, находившиеся в шикарно отделанном рабочем кабинете на верхнем этаже здания Правления, приглушенно охнули, а лица охранниц напряженно застыли. Некая цветущая на вид девчонка в этот момент говорила такое, от чего у Рустамы Григорьевны сводило одновременно и челюсти, и живот:

– Нас предают, уважаемые женщины. Предают ваших дочерей. Договоренность верхов с «дикими» очевидная – обе стороны имеют с этого некую выгоду. Думаете, девушки – ваши доченьки, ваши кровинушки – просто пропадают в неизвестном направлении? Думаете, их судьбу решает благосклонность или неблагосклонность Деи? Ошибаетесь…

– Да как она смеет, мерзавка!…

– …Дея здесь совершенно ни при чем. Кое-кто из стражниц, осведомленных о графиках выхода девушек в Поход, передает эту информацию за Стену, а там нас уже поджидают «дикие» в своей полной боевой готовности. Поверьте, мне кое-как удалось от них скрыться, но перед этим я слышала слова, подтверждающие мою теорию – слова от них же самих… О да, – девчонка на экране невесело рассмеялась, – поверьте, они умеют говорить…

– Уберите эту гадость! Выключите! И изымите эти чертовы диски, пока люди… пока Микаэлла Дроновна… Что же будет? Что же?…

Рустама Григорьевна подбежала к окну, посмотрела вниз, на площадь, и увидела то, чего боялась увидеть больше всего – задранные вверх головы, удивленные выражения лиц, перешептывания, бушующую, как штормовое море, перед зданием толпу.

– Черт, черт, черт… Кто ей сказал? ИЗЫМИТЕ ЭТИ ДИСКИ! Срочно!

Охранницы кивнули и заторопились из кабинета.

– И подготовьте для людей объяснительную речь! Правдоподобную, успокаивающую!

На этот раз кивнули секретари.

– У вас на все есть один час!

И Рустама Григорьена нарушила правило – закурила прямо в кабинете при закрытых окнах. А открывать побоялась.

– Мне повезло не просто остаться в живых, но и найти свою любовь…

В три пятнадцать, сидя дома в полном одиночестве, безымянный диск смотрела Ташка. Смотрела и не могла глазам своим поверить – с экрана смотрела живая и здоровая Алька. А ведь они ее похоронили, попрощались с ней, Ванесса Терентьевна, помнится, много плакала, когда не дождалась дочь назад.

– Вы думаете, мой мужчина «дикий»? А вот и нет. Невероятно образованный, интеллигентный, умный, с прекрасным характером. А так же справедливый, сильный, способный защитить. Красивый, наконец, не правда ли?

– Вот это да-а-а-а!

Когда в кадре показался герой Алькиного рассказа, челюсть Талии брякнулась об пол – с экрана, улыбаясь и обнимая Альку, смотрел настоящий Воин – огромный, как скала, накачанный, длинноволосый, действительно выглядящий, как «дикий».

– Умный? Интеллигентный? – кого-кого, а после такого описания Ташка ожидала увидеть в кадре очкастого ботаника с понурыми плечами и глазами в пол, а вовсе не писаного красавца со звериным взглядом и манящей полуулыбкой. – Алька, ты где такого взяла! Вот это секси! А там еще такие есть? Алька, Аленька, ну скажи, куда за такими идти?! ТЫ ГДЕ ЕГО ОТЫСКАЛА?!

Ташка подпрыгивала на диване; пустая комната молчала.

А счастливая Алеста улыбалась с экрана.

– Мам, это же Алька… наша Алька…

Хельга плакала. Слезы текли из-под очков в квадратной оправе; рядом, застывшая как изваяние стояла побледневшая мать – ее подбородок дрожал.

– Специально для родных: это ваша внучка – Лаура. И родилась она не от Деи, а от мужчины – да-да, того самого, которого вы только что видели в кадре, – самого лучшего папы в мире. Да, Лаура? У нас самый лучший папа в мире, скажи?

Пухлощекая девочка поняла руку и радостно агукнула; по щекам Ванессы Терентьевны текли теплые ручейки – ее внучка. Ее живая и родненькая внучка – личико розовое, глаза чернющие, волосики кудрявые… Лаура.

Ей ведь даже не придется накручиваться.

Позади Хельги и Ванессы Терентьевны стояла Клавдия, смотрела на экран, слушала, тихонько утирала кухонным фартуком слезы – она только что забыла про пироги в печи.

– Надо же, Алька наша…

– Мы просто не умеем любить и скрываем это. Мы думаем, что, ограничив свою Любовь тридцатью минутами в день, мы возьмем противоположный пол под контроль, но это не так. Давайте просто признаем – МЫ БОИМСЯ любить. Боимся быть женственными, мягкими, боимся сделаться зависимыми от собственных чувств, боимся раскрываться и кому-либо довериться. Как вы думаете, кто в этом случае остается в проигрыше? Мы сами. Посмотрите на моего мужа, посмотрите на него внимательно – он выглядит забитым? Выглядит принужденным к чему-либо? Покорным? А я люблю его все время, постоянно, я никогда не ограничивала идущий от меня к нему поток любви. Почему? Потому что верила, что любовь неспособна причинить кому-то вред. Какие еще вам нужны доказательства?

Вошел в комнату и остановился позади Клавдии и Антон Львович. До того он слушал знакомый голос из коридора – боялся, что выгонят, если войдет без приглашения, а теперь не удержался – хотел взглянуть на лицо дочери и внучки. Хотя бы раз, хотя бы одним глазком; его руки дрожали.

– А если бы нас любили по тридцать минут в день? Хорошо нам было бы? Задумайтесь об этом! А еще о том, почему от нас прячут истинную историю и те книги, что хранятся в специальных секциях библиотек. Зачем мы позволяем жечь на площадях наше истинное прошлое, наши корни, то, чем являлись до того? И пусть, если в этих книгах описаны ошибки предыдущих поколений, мы будем учиться на них, а не позволять верхам обворовывать нас в знаниях…

Ванесса Терентьевна не могла оторвать взгляда ни от живой дочери, ни от маленькой и совершенно чудесной на вид внучки. Девочка… Надо же, девочка. От мужчины…

– Поверьте, если следующим у нас родится мальчик, я никогда не отдам его на воспитание в специализированные лагеря – какой в том смысл? Сделать из него еще одного покорного и безликого члена Женской Общины? Да чем мы сами стали в этой Общине? Кем?

– Алька-Алька… – беззлобно качала головой Хельга. – Что же ты наделала? Что теперь будет?