Вероника Мелан – Путь к сердцу. Баал (СИ) (страница 31)

Ну и куда ее?

Ответ очевиден – только в загородную хижину, на окраину четырнадцатого, через несанкционированные порталы, через сигнальные зоны, через посты. Надо было уж тогда через Реактор… Черт.

– Сейчас мы заедем в одно место, я вынесу тебе кое-что, выпьешь. Потом поедем дальше.

Пассажирка, не поворачиваясь, кивнула. Интересно, если он вынесет ей яду, она все равно выпьет? Не будет же он рассказывать ей о том, что собирается напоить лабораторной сывороткой, которая на время гасит «идентификатор» тела – путает систему слежения Комиссии подменой химического состава крови? Действие сыворотки продлится несколько часов, за это время он успеет вывезти Алесту с Третьего.

Он рехнулся. Окончательно и бесповоротно.

Баал, не отрывая взгляда от дороги, устало потер подбородок.

Может, пойти к Начальнику, рассказать ему эту историю, как есть, без прикрас, и выслушать мудрый совет? Дрейк, скорее всего, девку заберет; отправит назад или не отправит – уже будет решать сам, но Баал тогда от всякой ответственности освободится. Причем выйдет из ситуации чистым, «справедливым» и не солгавшим.

Подумал. Посмаковал идею. И разворачивать машину почему-то не стал.

Она живая или уже мертвая?

Живая, если чувствует запах кожи салона, что с улицы пахнет дождем, если все еще способна слышать и видеть. Надолго ли?

Алеста потерялась во времени и пространстве: за окнами плыли незнакомые улицы, из-под колес разлетались брызги, сквозь лобовое стекло заглядывало серое и вспененное, как рельеф застывшего океана, небо. Желудок терзал голод; попытка вспомнить, когда и что она ела в последний раз, результатов не принесла – наверное, еще там, на Втором, в другой жизни.

Их было уже много – других жизней.

Ее день рождения, когда-то давно: подруги, подарки, сертификат на котенка – другая жизнь. Чердак, найденные книги, шкатулка бабушки – другая жизнь. «Загон» на работе у Хельги, голые мужики, занудные вопросы «кем хотите стать?» – другая жизнь. А еще в одной из таких других жизней Алька сидела у пруда на лавочке – о чем она попросила тогда? Чтобы планы матери не сбылись? Что ж, они не сбылись, как и ее собственные. Нужно было просить другое.

Но что?

Спросила себя, и не нашлась с ответом.

«Счастья» – явилось запоздалое откровение. Нужно просто просить счастья, в чем бы оно ни заключалось.

Водитель на нее не смотрел, но она чувствовала его присутствие кожей. Завяжи ей глаза, заткни уши и ноздри, а она все равно с точностью смогла бы сказать, что он находится рядом. А все из-за странного поля, которое его окружало; Алька никогда еще не чувствовала чью-то ауру так отчетливо: мощь, силу, тяжесть, что-то темное, клубящееся, пугающее. Оно, наверное, пугало всех других, но почему-то не ее – ее успокаивало. Может, потому что старая память: прошедшее между рукой и телом лезвие, зов расходиться, теплые руки, несущие сквозь снег, – а, может, просто потому что она устала бояться. Так или иначе, рядом с этим странным человеком она чувствовала себя куда лучше, чем с людьми в серебристой одежде или в одиночку в камере.

В нем не чувствовалось злости – вот почему; она поняла это с запозданием.

Машина ехала долго; в какой-то момент Алеста начала клевать носом. Проснулась оттого, что салон качнулся и застыл.

– Сиди здесь.

Она и так никуда не собиралась, кое-как разлепила глаза, кивнула.

Ее хмурый, как погода за окном, сосед, откинул волосы за спину, вынул ключи и вышел из машины; жестко хлопнула дверца, с улицы влетел порыв влажного свежего воздуха.

Он вернулся через несколько минут все такой же хмурый, только сухой плащ стал мокрым, и на волосах блестели капли.

– Пей.

Протянул ей стеклянную колбу, заткнутую крышкой. Маленькую, почти ампулу.

Алька повозилась с резиновой пробкой, достала ее, понюхала содержимое – то никак не пахло.

– Не яд, – рыкнул водитель.

Она и не собиралась спрашивать – выпила бы, даже если яд. Потому что так гуманней – дать человеку непонятное содержимое, добавить: «не яд», а после смотреть, как тот медленно засыпает. Хорошая смерть, не жестокая. В какой-то момент Алька даже пожалела, что это «не яд».

Выдохнула, заглотила содержимое колбы-ампулы, поморщилась – на языке стало горько.

– А теперь спи.

«Я есть хочу», – хотелось мяукнуть ей, но слова застряли в горле. Наверное, узникам не положено просить. А, может, она и правда по-тихому заснет и уже никогда не проснется?

Когда машина выехала с парковки, ее голова уже покачивалась на подголовнике, а веки сомкнулись.

Ехали долго.

Закрытыми ли или же открытыми были ее глаза, неизменным оставалось одно – дождь. Менялись улицы, пейзажи – городские и загородные, – поднималась и опадала стрелка спидометра, переключались на приборной панели цифры часов – снаружи все время лил дождь. Але начало казаться, будто он зарядил по всей планете.

Несколько раз они проезжали зоны, когда сквозь все ее тело – грудную клетку, мозги, колени и даже ступни (в последних это ощущалось отчетливее всего) – проходила невидимая тугая волна, и сразу же после этого пейзаж менялся. Еще час езды – еще волна. Затем еще. Выезжали из каких-то «служебных» секторов?

Водитель молчал, Аля молчала тоже.

Ей хотелось есть, пить и в туалет – насчет последнего она решила-таки заикнуться, и моментально получила ответ: жди.

Долго?

Нет ответа. И она ждала.

После бесконечно вьющейся сначала через горный массив, затем через ухоженные поля, а следом сквозь заросшие бурьяном степи дороги черный автомобиль, наконец, остановился. На ровном, покрытом короткой, будто ее недавно кто-то косил, травой участке, перед старым одноэтажным домом.

Еще не заглушив мотор, водитель бросил:

– Писай за домом.

Алька не стала спрашивать, есть ли там туалет или специально выделенное «для этого» место, – распахнула дверцу, едва не упала, поскользнувшись на сырой траве босоножкой, и бросилась к строению.

Дом был старым, добротно сколоченным из потемневшего от времени бруса. Моментально намокла, собрав влагу с высоких стебельков, юбка, колючка оцарапала лодыжку, но Альке было наплевать – она быстро примяла траву и уселась в ней, как наседка. Блаженно вздохнула.

Вокруг стоял туман. Такой плотный, что конец луга тонул в нем полностью – приглядывайся или нет, не поймешь, что там – овраг, степь, лес?

И пахнет так хорошо…

Последний приют. Осознав, что это место может стать ее последним пристанищем, Алеста поежилась и растеряла крохи накатившего вдруг блаженства, нахмурилась. Поднялась, поправила одежду, взглянула на сырой подол и отправилась назад – узнавать свою дальнейшую судьбу.

Он сидел на крыльце – человек в плаще. Почему-то не вошел в дом, расположился прямо на ветхих ступенях и смотрел прямо перед собой, в туман. Его влажные волосы сделались тяжелыми и завивались крупными кольцами; она подошла и осторожно села рядом – прямо юбкой на доски. Ну и что, что испачкается? Уже грязная.

Какое-то время молчали.

Затем плащ зашуршал. Водитель достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, бросил пачку на крыльцо, щелкнул зажигалкой – над его головой потянулся белый извивающийся дымок. Лицо непроницаемое, почти равнодушное, только стынет в черных глазах недовольство – не то на себя, не то на нее – не разберешь.

Она долго не могла начать разговор, не знала, с чего, затем тихо спросила:

– Ты меня помнишь?

Человек слева от нее кивнул.

– И я тебя помню.

Он уже знал об этом, она говорила в камере.

– Я-то ладно, – раздался его голос, – а вот ты почему?

– Не знаю, – она посмотрела на собственные ладошки – сморщенные и почему-то пыльные, вытерла их о юбку. – Что-то не сработало. И я не забыла.

– Так не должно было быть. Кто-нибудь знает?

Алька покачала головой. Затем сообразила, что собеседник на нее не смотрит, и добавила вслух:

– Нет, никто.

Тишина. Ни сверчков, ни ветерка, ни шороха листвы.

Вокруг дома местность была ровная; справа стоял покосившийся забор – доходил до середины двора и там заканчивался. Ни входа, ни калитки – не пойми, зачем такое ограждение.

– И каково это – жить, когда помнишь оба мира?

Каково? Она пожала плечами.

– Нормально. Если… понимать.