Вероника Мелан – Мистерия (страница 6)
– Все, что видишь. Начинай классифицировать цвета. После я буду слушать и поправлять. Когда все допишешь, поймешь и выучишь наизусть, листы мы сожжем…
– Но…
– Их нельзя оставлять на прочтение другим. То, что отложится у тебя в голове и будет тем, что станет впоследствии твоим инструментом. Другие же, прочитав это, не смогут воспользоваться информацией, но будут знать, что ты ей владеешь. Поэтому сожжем.
– Хорошо, учи… – Тайра быстро осеклась и покраснела. – Хорошо, Ким. Все сожжем.
И она приняла из рук старика три листа бумаги и черный пачкающий пальцы уголек.
Сколько, начиная с тех далеких времен, она исписала листов? Десятки? Сотни?
Старик, несмотря на баснословную стоимость, никогда не жалел бумаги.
Сначала она описывала эмоции: взаимосвязь цветов, яркости, структуры линий астрального тела, их изменение в зависимости от обстоятельств. Затем перешла к изучению ауры – защитного поля человека, способного поведать многое, если правильно смотреть. Затем принялась изучать структуры физического тела – с ними почему-то было сложнее всего. Поначалу Тайре не хотелось даже представлять внутренние органы, но со временем она стала относиться к этому спокойно, научилась отличать больной их вид от здорового, устанавливать причины повреждений и даже предлагать собственные методы лечения.
Конечно, все это случилось много позже, и на момент выведения первой схемы целения ей было уже не пятнадцать, а двадцать один.
Купол богатства, наличие хворей, причинно-следственные связи, определяющие события – она научилась видеть многое, а Ким, казалось, совсем не старел.
Иногда, когда Радж задерживался в магазине для того, чтобы угостить чаркой-другой друга Мохамма, и ей удавалось ускользнуть из притихшего дома вечером, они с Кимом сидели перед выдолбленным в стене главной комнаты углублением и неторопливо жгли пучки сухой поющей травы.
Золотые времена – теплые и далекие.
Где Ким доставал диковинную траву? Наверное, она стоила куда дороже бумаги, но в чулане старика всегда водилась в изобилии. Стоило положить бежевые стебельки в огонь, как они начинали «говорить»: похрустывать, словно волшебные звездочки, переливаться трелями, звенеть колокольчиками, а иногда петь тихими и зовущими голосами. Чаще всего женскими. В такие моменты Тайре казалась, что она с закрытыми глазами сидит у ведущего в волшебную страну окна, откуда долетают отзвуки иной жизни: кипят страсти, поет любовь, плещется отвага, звенит чужая магия и пахнет спрятавшимися в ночных облаках чудесами.
И пока Тайра слушала истории поющей травы, Ким говорил о том, что когда-нибудь она – Тайра – займет его место хранителя знаний. Унаследует книги, найдет для них новую лучшую обитель, пополнит библиотеку своими записями и однажды найдет того, кому все это бесценное сокровище передать.
– Ким, это все так далеко. Зачем ты говоришь об этом?
– Ничего не бывает близко или далеко, Тайра. Оно просто есть.
– Но ты еще не так стар, а у меня даже нет своего дома. Никто не позволит мне забрать у тебя книги и хранить их. Никто, мне кажется, вообще не оставит меня в покое – все всегда постоянно будут чего-то хотеть. Моих умений, моего труда, моего тела…
Ей было грустно говорить об этом и еще горше мечтать – как отколоться от общества и заиметь свой собственный угол? Как вообще перебраться к Киму на постоянное место жительства и забыть о том, что вокруг бормочет звуками разноголосый Руур?
– Все придет, Тайра. Придет. Нелегко и не сразу, но все сложится. Ты только книги не оставляй чужим людям.
Тогда она молчала в ответ. Потому что верила, что впереди еще много таких вечеров, и что Ким позаботится о книгах, ведь она только сейчас начала узнавать по-настоящему важные вещи, только сейчас начала учиться. И еще молчала, потому что верила в то, что старый учитель будет жить вечно.
Тот день, расколовший ее жизнь надвое, принес сразу две смерти – Раджа и… Кима.
Почему? Это навсегда осталось загадкой.
Даже теперь, стоя под беспощадным солнцем, три недели спустя, Тайра не хотела об этом вспоминать, но обезумевшая от горечи память – память, что жалела саму себя, – принялась вытаскивать на свет, отдающие привкусом отчаяния и безнадеги, детали.
Радж умер ночью. Прибывшие в дом лекари поначалу пытались бороться за его жизнь, позже констатировали смерть, а после увезли бездыханное тело на запряженной лошадью телеге.
Оцепеневшую в ужасе и растерянности Тайру оставили одну.
До самого утра та, то проваливаясь в кошмарные сны, то выныривая из них, боролась с ощущением присутствия в доме кого-то темного – иной пугающей силы, что появилась в опустевших стенах одновременно со смертью хозяина. А утром, стоило первым лучам солнца осветить улицу, запинаясь за складки мятого тулу, она со всех ног бросилась прочь – к единственному дому, который мог согреть и к единственному человеку, который мог что-то объяснить.
В то утро, как ни в какое другое, ей требовалась помощь, подсказка, совет. Что делать? Как жить дальше?
Но вместо ответов у дверей лачуги старого учителя ее ждали новые вопросы в виде стражей Правителя.
– Кто такая? Внутрь нельзя!
Перед лицом пытающейся прорваться в дом Кима Тайры, скрестились лезвия ножей.
– Я работаю здесь служанкой. Пустите. Мой хозяин слеп, ему может понадобиться помощь!
– Твоему хозяину уже не понадобится помощь…
Не обращая внимания на странные слова, Тайра на свой страх и риск поднырнула под острые лезвия и бросилась внутрь.
Как это – не понадобится ее помощь? Конечно, понадобится. Ведь Ким совсем один.
Зачем здесь стражи?
Она нашла его лежащим в старом кресле. Спокойного, умиротворенного, даже расслабленного. Только… пустого. Не звенящего светом человека с переплетением из различных энергетических структур, а физическую оболочку. Которую покинула душа.
Нет… Нет. Нет!
– Ким!
Если бы не прозвучавший в комнате незнакомый голос, она кинулась бы к учителю, чтобы обнять, чтобы попрощаться, чтобы прижать к себе сухую руку, чтобы…
– Так-так-так. А вот и ты! Как хорошо, что не придется за тобой посылать. Одна служанка, и оба хозяина мертвы. Как занимательно… Стража!
На выкрик высокого усатого мужчины, одетого в белую с золотым туру и свободные с вышивкой штаны, прибежали солдаты.
– Что…Что с ним случилось? Почему? Как… Как же так?
Она лопотала без остановки, не замечая того, что за спиной скручивают руки.
– Он не мог умереть, не мог… Он ведь был еще не стар. Ким! Ки-и-и-иммм!!!
Тонкий голос сорвался на визг и оборвался хрипом.
Усатый поморщился, и прищурил сверкающие ненавистью черные глаза.
– Вот ты нам и расскажешь, сутра, почему он умер. Точнее, почему умерли оба.
– Это не я! – Прошептала Тайра и почувствовала, что сейчас сломается – треснет изнутри, расколется и зашипит, пролившейся на раскаленную землю, влагой. – Я не… Что… Почему он умер? Почему?!
Ее лишь жестче подхватили под руки. Черноусый не ответил – вместо этого коротко скомандовал:
– Уведите эту колдунью с глаз долой.
Тогда она впервые за долгое время услышала это слово вновь.
(Oystein Sevag – Seen From Above)
Странно, но возвращаясь в те дни, Тайре даже теперь малодушно казалось, что было бы лучше, если бы Радж выжил. Ведь тогда осталось бы хоть что-то знакомое: кровать под лестницей, метлы в углу, серебро, которое нужно чистить и отражающиеся от стен зычные окрики. Пусть даже злые, но все же знакомые.
А так потерялось сразу все – качнулся под ногами мост, проломились под ногами прогнившие доски, и перила, щепки, веревки – все полетело вниз, в бурное и мутное, состоящее из грязи, течение.
Нет, в камеру ее бросили не сразу – первые пять часов ее допрашивал тот, кого она никогда прежде не видела и о ком в Рууре слагали пугающие мрачностью легенды – колдун Алу Брамхи-Джава.
Помнится, несколько лет назад она спросила о нем Кима – правда ли, мол, что колдун? И почему не мистик?
Тогда еще живой Кимайран покачал головой.
– Мистик – это тот, кто знает о даре, уважает его, умеет им пользоваться, хранит для себя и никогда не использует во вред. Колдуном же зовется тот, кто извлекает из полученных умений личную выгоду, направляет, наплевав на запрет Старших, против других, использует в злых целях. Такой человек чернит собственную душу, Тайра, порочит ее, и, значит, никогда не переродится в лучших условиях, а уйдет в нижний мир, чтобы раствориться в нем насовсем.
– Но зачем он это делает? Если знает, что так будет?
– Люди знают о многом, но не во многое верят – в этом проблема. Брамхи-Джава полагает, что сможет избежать суда Бога, но он ошибается. Он черен изнутри. Избегай встреч с ним, Тайра.
И она избегала бы.
Если бы могла.
За те пять часов, что она провела с ним наедине в темном и прохладном зале – зале допросов, расположенном в прилегающей к тюрьме постройке, – она поняла следующее: Радж Кахум был скотиной, но ему было далеко до Брамхи-Джавы – высокого, плотного, черноглазого и крайне неприятного на вид человека.
Черная с зеленым мантия, горбатый нос, пренебрежительно отвислая нижняя губа и вделанный в юру[4] сверкающий красный камень делали его похожим на актера – пародию на самого себя, великого колдуна.
Да, на актера, если бы не клубящийся внутри физического тела сгусток из темных линий – зловещий клубок невероятной силы. Что это – душа? Или то, что от нее осталось? Черная, проданная неизвестно кому, изъеденная болезным грибком…