Вероника Мелан – Крутой вираж (страница 62)

Ей бы шагнуть назад, ей бы убежать, ей бы прекратить весь этот ужас, но надо стоять до конца, до самого конца, иначе она потом себе не простит. Просто продержаться еще минуту.

– Здравствуй.

Произнесла ровно – голос не сорвался.

– Как ты меня нашла?

– Твоя кровь…

Она смотрела не на него – на него больше не нужно – смотрела на его спутниц, зачем-то запоминала, как те выглядят.

– Зачем, Мак? – прошептала тихо. – Зачем… так?

– Что «так»?

Чейзер негодовал. От чего? От того, что она пришла, что испортила ему вечер?

А в общем, не все ли равно, от чего.

– А я хотела…

Слова не шли.

Что она хотела? Сказать ему, что не надо торопить себя, не надо им встречаться часто, если он не хочет. Он и не хотел с ней встречаться – он хотел с другими.

– Так быстро?

Лайза усмехнулась и ощутила, что уже почти ничего не чувствует.

– Это что, ревность?

– Ревность?

Слово казалось безумным, чужим. Какая же здесь ревность? Здесь конец.

– Зря, – ответила она печально и почему-то светло. И больше не нашлась, что сказать.

– И это мне предстояло бы видеть каждый вечер, сойдись я с тобой? Обиды? Капризы? Допросы, зачем я сделал то, зачем сделал это? Я свободен, слышишь? Свободен.

– Свободен, – кивнула легко и согласно. – Ты свободен, Мак. Совсем.

– Лайза.

– Я все понимаю, – она больше не слышала его слов, не хотела их слышать – они больше не были ей нужны. – Ты хотел времени, больше времени, так? Теперь оно у тебя есть.

«Все время этого мира».

– Лайза.

– Да, Лайза. – Пусто в душе, одна оболочка. – Прощай, Мак. Не звони.

За спиной молчали чужие бабы, молчал Эльконто, молчал некогда родной и знакомый – Мак Аллертон.

Молчало ее собственное сердце.

Пробираясь сквозь толпу назад к выходу, Лайза еще как-то сдерживала рыдания, но стоило выйти на улицу, как они вырвались из нее раненым стоном, всей горечью, всей случившейся бедой, всей скопившейся внутри болью. Она не видела ни лиц, ни зданий, ни улиц – она рыдала так, как рыдает на пепелище родного дома, упав на колени, солдат: никого не осталось, никого. Всех убили, разграбили, сожгли. Всех сложили в черную мокрую землю, всех присыпали сверху – он спешил обратно к живым, а вернулся к мертвым.

Вся радость, надежда, вера в счастливое будущее умерли в ней.

Дворники растирали по стеклу капли дождя; Лайза растирала по щекам горячие слезы, сердце обливалось кровью.

Так бывает. Так просто бывает.

Она плакала, проходя мимо консьержа, плакала в лифте, плакала, пока открывала ключом дверь квартиры, а после – в темной спальне на кровати. Иногда затихала и только чувствовала, как катятся по щекам бесконечным водопадом слезы, иногда сворачивалась клубком и принималась по-щенячьи скулить, а иногда вдруг сползала на пол и принималась не рыдать даже – кричать от боли, выплескивать отчаяние всхлипами, стонами, ударами ладоней по ковру.

Наверное, это продолжалось долго.

После кто-то стучал в дверь – консьерж? Рассерженные соседи? Мак? – ей было наплевать. Сквозь боль, которую ощущалась почти физически, Лайза слышала удары, вздрагивала от них, потом перестала, потому что прекратился и сам стук; дверь не выбили.

Сколько в ту ночь она пролила слез – десятки, сотни, тысячи? Разве же их считают? Разве горе можно измерить? Нет.

И сдерживать их тоже не пыталась – пусть льются, пусть уходят с ними горечь, разочарование и обида, пусть проливается дождем боль, пусть.

Стало бы ей чуточку легче, знай она о том, что через минуту после нее покинул тот же бар Мак? Нет. Стало бы легче, знай она, что он, бешеный и злой, сверху донизу облил Эльконто «за говноидею» обидными словами? Нет, не стало бы. Ей не стало бы легче, даже если бы все за тем столиком неожиданно умерли, не выдержав позора собственных деяний.

Не надо. Ничего уже не надо.

Ничего.

Пусть они живут. Где-то там. Далеко от нее, в другой реальности.

Не разобрав постели, не раздеваясь, она заснула лишь в третьем часу ночи; за окном – стук дождя по карнизу, в судорожно сжатых пальцах – отключенный мобильник. И, сама того не зная, продолжала всхлипывать почти до зари.

Проснулась она рано, в начале девятого, а проснувшись, долго лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Ни слез, ни мыслей, ни эмоций.

За окном почти рассвело; все так же виднелись через окно тяжелые серые облака, но дождь временно прекратился.

Ровный пульс, ровное дыхание, тишина; твердой коробочкой ощущался под пальцами корпус телефона.

Впервые в жизни Лайза чувствовала себя насколько пустой, настолько же и спокойной, впервые за долгое время она чувствовала себя… живой, словно с ночными слезами из ее тела вышла не только боль, но и разъедавшие душу токсины.

Мысли? Нет мыслей.

Мак? Нет Мака.

Горечи от того, что в сознании мелькнул его образ, не возникло. Наоборот, с удивлением она вдруг осознала, что не винит его в случившемся. Странно? Странно, но не винит. За что винить человека, который под гнетом обстоятельств повел себя так, а не иначе? Тем более чужого для нее человека? Не за что.

Это не он предал ее – она сама себя предала. Еще тогда, в первый день, может, во второй, когда решила, что будет пытаться прижиться в этой ветке.

Не стоило.

Откуда-то всплыла прочитанная когда-то фраза о том, что единственное, что убивает мечту, – это компромисс.

Вот именно. Компромисс.

О чем она мечтала в самом начале, как только перенеслась сюда? Об этом Маке? О том, чтобы «приручить» его – клона, двойника, человека, не подозревавшего о ее существовании? Нет, она мечтала о другом – о доме, а не об этой квартире или особняке на Карлетон-Драйв. Она мечтала о возвращении в место, которое оставила сразу же, как только шагнула из Портала, – о своем НАСТОЯЩЕМ ДОМЕ.

И предала себя, как только поняла, что обратно не вернуться, сдалась. Да, сдалась, потому что поговорила с Дрейком, потому что поверила ему, потому что поверила в то, что судьба тысяч незнакомых ей людей ценнее собственной судьбы. Да и кто сказал, что она – эта их чертова судьба – изменится? Дрейк? Он сказал, что существует риск изменений, но риск существовал всегда: дома, на улице, на работе, в транспорте, вне его, во всем. Всегда можно запнуться, упасть, сказать что-то не то, сделать что-то не то, заболеть, свихнуться. Зачем ей думать за других, если это их дело – дело каждого – выстроить свою жизнь, а вот она свою едва не разрушила тем, что с самого начала приняла неверное решение. И решение это потянуло за собой цепь неверных событий: другую встречу, другие отношения, другое развитие эмоций, другой исход.

Все правильно. Все именно так, как и должно быть.

Она поднялась с кровати и дошла до ванной. Долго смотрела на себя в зеркало и не узнавала: глаза красные, веки толстые и опухшие, губы потрескались. Да, теперь она не Лайза Дайкин – она чертов ирашиец с похмелья.

Ей вдруг стало хорошо; сухие губы растянулись в улыбке.

Она не ирашиец, и она не Лайза Дайкин. Она – Лайза Аллертон. Ею была, ею и останется. А тот Мак ждет ее – как она могла об этом забыть, как могла предать его? И пусть Дрейк говорит, что там ее никто не ждет, – ждет. Дома ее ждет настоящий Мак, тот самый, «правильный», а не его клон, не подделка, не чужой человек.

Ей стало легко, она снова была самой собой. Пусть с опухшими веками, но трезвая и спокойная, она впервые за все время, проведенное в чужой реальности, освободилась от собственной глупости.

Теплая вода смывала усталость, остатки косметики и печаль.

И пусть ей никто больше не звонит, не надо. Пусть они живут здесь – жители этой ветки, – как хотят. Эльконто, Рен, Халк, даже Элли. Исчезни из этой ветки новая Лайза – и каким-то образом вернется старая. Наверное. И пусть им будет хорошо, пусть все идет своим чередом. Она слишком долго пыталась прижиться в пространстве, которое ее не принимало – выдавливало. Не прислушивалась к собственной интуиции, доверилась чужим словам, пыталась побрататься с миром, который не был ее миром и который не желал пожимать ее дружески протянутую руку.

Хватит.

Пора уйти с чужой дороги и пойти наконец своей собственной. Пора заняться важным – поиском идей по возвращению назад.

Как? Мысли придут, всегда приходили.