Вероника Мелан – Черный Лес (страница 34)
Уоррен был покрыт шрамами, как карта линиями и пунктирами. Многократно поцарапанные и укушенные кем-то руки, отметины на шее, под ухом, белые, так и не заросшие после ран линии в волосах.
Сколько его били, кусали и рвали? Сколько нужно здесь пробыть, чтобы вот так?
– А Вы…
Ее перебили так быстро, будто ожидали, что она заговорит.
– Здесь не «выкают». Думаешь, это выделит тебя из толпы?
Белинда не думала. Она уже знала, что для Бойда, судя по всему, ее ничто и никогда уже не выделит из толпы. Не в этой жизни и не в следующей.
– Сколько… ты… уже здесь?
Нет ответа. Свист выгорающей влаги из поленьев; жадный огонь лакомился сучками потоньше.
– Вы из-за денег здесь?
На этот раз на нее взглянули – Белинда глаз Бойда не разглядела из-за метнувшего в сторону клуба дыма, но взглянули, как ей показалось, снова презрительно.
Черт… Достал!
– Слушайте… Слушай, я не собираюсь больше умирать. Передумала.
– Да что ты?
– Да, и, значит, будешь терпеть меня рядом с собой весь год.
– Заманчиво.
Он язвил такими теплыми словами, что ей отчего-то хотелось в них верить, хоть и понимала, что сарказм и шутка.
– Заманчиво или нет, а деваться тебе некуда. Переставай ждать, что я брошусь в пасть первому попавшемуся монстру и смотреть на меня… так презрительно, будто я волосатая и с клювом.
Уоррен хмыкнул, а после закашлялся – вдохнул дыма. Отодвинул котелок с закипевшей водой в сторону.
– А с чего вдруг передумала? Решила, что некрасиво вот так помирать – сожранной? Или решила, что на безрыбье лучше камни пожрать, чем одной? И приглядела себе кого симпатичного – меня, например?
И он взглянул на нее так, что у Лин екнуло сердце – со смешинкой на дне вечно холодных глаз, с глянувшей сквозь толстый слой пепла искрой.
А после отвернулся и сразу же сделался прежним – серьезным, неприступным.
Когда со спины послышались шаги – вернулись остальные, – Белинда продолжала сидеть с открытым ртом, силясь понять – комндос только что пошутил? Или нет?
До вечера было на удивление спокойно, и это нервировало. Уоррен ждал подвоха – говорил: «Значит, навалятся ночью или рано утром. И много…»
Готовили оружие – командиру верили.
Уже впотьмах Лин отправилась в сторону дороги, чтобы справить нужду и только успела подняться, чтобы застегнуть ширинку, услышала чужие грузные шаги.
К ней приближался Олаф.
Чтобы избежать встречи за кустами, она первая шагнула ему навстречу, выдавая свое местоположение, и тут же спросила, что давно хотела у кого-нибудь спросить:
– Слушай, а Бойд здесь давно?
Ей не ответили. Зато аккуратно оттеснили к ближайшей сосне и принялись тискать:
– Слушай, давай, а? – шумно шептали в ухо. – Уже восемь месяцев без бабы – х№й-то стоит…
– Я тебе его сейчас отрежу, – процедила Лин и пихнула здоровяка в грудь. – И стоять нечему будет. Не веришь?
– Ну, что ты так неласково? Я ж страдаю… – Олаф искренне расстроился, но шарить руками по ее груди прекратил, чуть отстранился. От бородача пахло жареным луком, который Чен сегодня просыпал в вечернюю кашу – неудачно вскрыл пакетик. – Знаешь, каково это, когда даже подрочить не можешь? Здесь же война, все нервные.
– Вернешься домой и подрочишь, – Лин оттеснила здоровяка в сторону и зашагала к лагерю –
– Так еще ж четыре месяца? А-а-а? Ну, может, хоть разок? Тьфу, что за бабы пошли…
Она ненавидела местных москитов.
Как они пробирались в палатку? Ее спасало одно – знание о том, как ловить «Джоновы» шарики – теперь этим же методом она отлавливала комаров. Закроешь глаза, настроишься на звенящую в темноте точку – и хвать! Писка нет. Вот только следующий снова будил ее тоненьким звоном. Сволочи!
Наружу она вылезла за водой – у костра одиноко сидел Олаф. Этой ночью он снова дежурил.
– Садись, баба. Раз уж трахаться не хочешь, так хоть посиди со мной.
Лин долго стояла в нерешительности – Чен спал, Фрэнки тоже – из их палатки доносился синхронный храп. Кажется, пили они этим вечером вместе – Бойд разрешал. Чем бы люди ни расслаблялись – лишь бы расслаблялись.
Летели в черное звездное небо искры. Ночь стояла студеная, кусачая – вдали от костра Лин мерзла.
– Садись, – похлопал по бревну здоровяк.
Торс его, как всегда, был обнаженным, на ногах широкие штаны, в руках ненаглядная секира – чистая. Олаф аккуратно водил по краю лезвия точильным камнем.
– Скучно мне одному.
Белинда села рядом – чутьем поняла, что бородач на сегодняшний отказ не обиделся. Расстроился, вздохнул, но зла держать не стал –
– Про Бойда ты спрашивала…
– Т-с-с-с… – Лин приложила палец к губам – дурак, мол, начальник все услышит.
– Да нету его, куда-то на разведку ушел. Не спалось ему.
– Один ушел?
– Один. Он не в первый раз так… Все что-то разнюхать, понять пытается.
Огонь приятно согрел ладони и колени, но теперь мерзла спина –
– А не сожрут его… одного?
– Его? Не сожрут, – каска Олафа в свете костра сияла золотом. – Он за годы здесь так научился драться, что его сам черт не одолеет.
– За годы?
Лин навострила уши – сделала вид, что ей не очень-то и интересно, потянулась за кружкой, набрала из алюминиевой посудины воды. Напугалась, что скребанула по дну слишком сильно и разбудила мужиков, но нет, те продолжали мирно сопеть.
– Да, давно он здесь – не говорит, за что. Вообще на эту тему молчит. Раз только обронил, что дни считал первые два года, потом перестал. Так что, может, и пять, и десять – не знаю. Знаю только, что люди вокруг него меняются, а он всегда здесь остается.
– Зачем?
– А леший знает – зачем. Только думается мне, что если бы он мог отсюда выйти, давно бы уже вышел, потому что только больной человек добровольно сидел бы здесь годами. А коммандос – человек жесткий, но точно не больной. Согласна?
Он повернулся и подмигнул ей.
– Сама-то зачем в Лес пришла?
Лин отпила из кружки холодной воды.
– Дура потому что.
Назад в палатку она возвращалась под сиплый, сдавленный смех мужика в каске.
Ночь. А сон не шел.
Вспоминался город и его далекие огни – вновь поплыл перед глазами тот день, когда умер Роштайн. Тяжело, и ничего не сделать – ей с этим камнем жить всю оставшуюся жизнь, придется привыкать. Вину ничто и никогда не смоет, даже собственная смерть. И кому от нее сделается легче – ушедшему на тот свет Иану? Он, как раз наоборот, желал бы, чтобы Белинда жила…