Вероника Льяка – Красная гиена (страница 15)
В свои двадцать Рамон жил с матерью и бабушкой; его отец сидел в тюрьме за грабеж. Он работал в «Ла Пренсе» с пятнадцати лет – начал посыльным и со временем дорос до репортера.
– Мою историю?
– Да, расскажи, кто ты, где живешь, чем занимаешься.
Я несколько раз кашлянул, прикидывая, смогу ли сделать еще одну затяжку, чтобы успеть сочинить историю и при этом не выглядеть по-идиотски.
– Вначале все кашляют, – сказал Рамон. – Табак – это метафора жизни: он дорого обходится, вызывает головокружение, неприятен на вкус. Однако, как только втянешься, не сможешь бросить, он станет твоим товарищем, сообщником. Ты думаешь, что получаешь удовольствие, а правда в том, что он тебя убивает, как и жизнь. Лучшая затяжка – первая, возможно, и вторая. После третьей куришь только для того, чтобы докурить, потому что накрепко пристрастился. Первую затяжку делаешь ты, дальше сигарета вытягивает соки из тебя.
Пока он разглагольствовал, я с трудом докурил первую и, будто наплевав на его предостережения, взял из пачки еще одну.
– Настойчивый. Хорошо. Никогда не сдавайся, – проговорил Рамон, поднося зажигалку к моему лицу.
У меня очень сильно кружилась голова, но я больше не кашлял.
– Почему вы с братом живете с Исабель?
– Родители уехали в Веракрус и оставили нас с ней до своего возвращения, – выпустив дым, поспешно ответил я, чтобы избежать дальнейших расспросов.
– Помедленней, не вдыхай так глубоко, а то вырвет. Потихоньку. Тут все как в жизни: не глотай ее большими кусками. Заработаешь несварение.
Я кивнул и вдохнул осторожнее.
– Не верю, что твои родители уехали.
– Почему?
– Потому что профессия научила меня распознавать ложь.
– Я не лгу.
Я швырнул окурок на пол и сделал вид, что давлю его ботинком, чтобы не смотреть Рамону в глаза. Тот взглянул на часы и засобирался уходить.
– Нужно вернуться в редакцию, дежурю в ночную смену. – Он ободряюще похлопал меня по плечу и снова пожал руку. Затем взъерошил мне волосы и попрощался: – Увидимся позже, малыш.
Насквозь пропахший табаком, я застыл, где стоял, и с легким чувством головокружения смотрел, как Рамон прощается по пути с соседями. При каждом шаге он слегка подпрыгивал, словно в подошвах его туфель имелась невидимая пружина. Я хотел, чтобы этот парень стал моим другом.
11
Элена открывает глаза. Она проспала всю ночь. Шторы в комнате Игнасио задернуты, так что вокруг царит полумрак. Книга, лежавшая рядом, падает на пол и окончательно будит ее. Элена проводит рукой по простыням, словно хочет приласкать бывшего постояльца; минули буквально столетия с тех пор, как она вошла сюда прошлым вечером.
«Игнасио мертв», – говорит она себе, чтобы вернуться в реальность, которая обрушивается на нее, стоит включить настольную лампу. Элена торопливо встает и натягивает вчерашнюю одежду. Потом берет кое-какие вещи и выходит из комнаты со всеми красными тетрадями. В коридоре она смотрит в один и другой конец, опасаясь, как бы ее не заметили: привычка выработалась, пока Игнасио был жив и она не хотела, чтобы мать узнала об их отношениях. Вскоре Элена возвращается за коробкой, в которой он хранил папки, рукописи, письма и бумаги, намереваясь просмотреть их позже, подальше от взгляда Молоха, покоящегося на книжной полке. Они редко занимались любовью здесь: Элене казалось, что за ней наблюдают статуэтки, всюду сопровождавшие Суареса и составляющие предмет его гордости. У Игнасио была большая коллекция рисунков, картин, книг, фотографий идолов и демонов из преисподней; в гостинице он держал лишь малую их часть.
Элена вспоминает, как помогала Игнасио раскладывать вещи в тот день, когда он приехал в отель на полгода.
– С чего такой интерес к дьяволу? – спросила она, удивленная количеством его олицетворений.
– Мне нравится.
– Как это может нравиться? Он тебя не пугает?
– Нет, это просто образ, воплощение зла, практически автопортрет человеческой расы.
– Автопортрет?
Элена провела пальцем по фигурке Молоха.
– Людьми управляет страх; он всегда был нашим двигателем, нашим защитником.
– Страх?
– Да, Элена. Представь себе первобытного человека перед лицом всевозможных угроз, дикими зверями, хищниками с клыками и когтями… Без этого внутреннего звоночка мы бы исчезли. Страх – эмоция, отвечающая за сохранение вида. Известно ли тебе, кого мы, люди, боимся больше всего?
Элена неуверенно указала на фигурку сатаны.
– Нет. Мы боимся другого человека, поскольку знаем, на что мы способны. Демоны всего лишь образы, созданные одним человеком для господства над другим посредством запугивания. Люди обращаются к церкви скорее из страха перед адом, нежели из любви к Богу.
Она слушала Игнасио, не сводя глаз с фигурки размером не больше тридцати сантиметров, наполовину быка, наполовину человека.
– Но зло существует.
– Да, только у него лицо человека, а не демона.
Воспоминание об этой сцене меркнет, когда Элена открывает ящик стола и находит связку ключей на черном шнурке. Она кладет их в коробку и снова натыкается на демона.
– Нет, я не возьму тебя с собой. Никого из вас не возьму. Потом решу, что с вами делать.
Спрятав вещи Игнасио, как он велел, Элена торопливо принимает душ и погружается в работу.
Хосе Мария и Консуэло отошли от дел в гостинице, чтобы посвятить себя заботе о Соледад после ее возвращения из больницы, так что фактически семейный бизнес лег на плечи Элены. Взяв управление на себя, она начала вносить изменения: переделывала номера, переставляла мебель, расширяла ванные комнаты и бассейн. В ресторане увеличили количество столиков, заменили старые шторы и скатерти на более современные. Гостиницу закрыли на четыре месяца; армия рабочих, сантехников, каменщиков, плотников, электриков и садовников приходила и уходила, доставляя беспокойство Игнасио, который не позволял провести преобразования в своей комнате. «Сделаешь это, когда я съеду или умру», – заявил он Элене, не зная, что предрекает ближайшее будущее. Разрешил только поменять дверь и покрасить наружные стены.
30 апреля 1964 года Соледад стирала белые простыни, до которых больше никого не допускала. Все принимали это за одержимость; на самом деле таким способом она абстрагировалась от мира. Замачивание, отбеливание, чистка, развешивание давали ей необходимую передышку, безмолвное пространство, возможность отрешиться от окружающих и найти себя. Она словно медитировала, оттирая пятна и тревоги, полоская вещи и мысли, почти неизменно связанные с Альберто, ее сыном. К тому времени, как она вывешивала белье сушиться на солнце, мучившие ее заботы отступали. Затем Соледад убирала высохшие простыни и страдания и складывала в идеальном порядке.
Небо было безоблачным. Соледад любила такие дни, потому что солнце выбеливало простыни; она полоскала белье, когда услышала крики Консуэло, зовущей ее в комнату сына, который родился с культей вместо левой руки и пороком сердца.
«Талидомид[16], – виновато объясняла Соледад тем, кто спрашивал о состоянии мальчика. – Я принимала талидомид во время беременности».
После рождения ребенок был на грани жизни и смерти и долго находился в больнице. Его сердце билось то сильнее, то тише, но не останавливалось, вопреки прогнозам врачей, которые в ту пору не знали всех побочных эффектов препарата.
Через несколько лет врач спросил:
– Вы принимали талидомид? – Она уже забыла название. Доктор напомнил: – Лекарство от тошноты и головокружения во время беременности.
Соледад задумалась.
– Да, принимала, – наконец подтвердила она, не зная, что после этого откровения уже не будет смотреть на сына прежними глазами. Чувство вины сожрет ее изнутри, и Соледад посвятит жизнь ребенку, забыв о других, включая мужа и Элену.
Она попытается загладить вину, стать его отсутствующей левой рукой и возместить биение сердца, которое могло остановиться в любую секунду.
Соледад прибежала в комнату, где Консуэло пыталась реанимировать ее сына. Увидев бесчувственное тело на руках сестры, она будто увидела саму себя с безжизненным телом своего маленького мальчика.
После того как врач констатировал смерть, Соледад вышла из дома и направилась на Калье-дель-Льяно, где остановилась у дома номер семьдесят три. Она звонила и стучала дверным молотком, пока ей не открыли.
– Мне нужно поговорить с мужем, – сказала она застывшей на пороге женщине.
– Альберто умер, – объявила Соледад мужу, не дав ему времени произнести хоть слово. – Он дома.
Поставив прах сына на полку, она велела сестре собрать вещи мужа и отправить в дом его любовницы. А затем распорядилась повесить на двери табличку «Продается», ни с кем не советуясь, да и кто посмел бы ей перечить?
Двадцать шестого июля появился Хосе Мария. Он выбрал этот город из-за названия, созвучного с именем его сына Мигеля, только что умершего в возрасте пятнадцати лет от рака. Болезнь появилась без предупреждения в виде припухлости на бедре, бугорка, который можно было принять за фурункул. Первые злокачественные признаки заявили о себе за два месяца до праздника Рождества Иоанна Предтечи[17]. У Хосе Марии с женой было чуть меньше полутора месяцев, чтобы попрощаться с сыном и отпустить его. Они остались одни, с потухшей любовью, связанные лишь узами скорби. Один знакомый Хосе Марии отправился искать счастья в Мексику и рассказал ему о городке под названием Сан-Мигель-де-Альенде. Это побудило Хосе Марию принять решение об отъезде и произнести слова, висевшие в воздухе между ним и его женой в ожидании, пока кто-нибудь не возьмется их озвучить.