Вероника Лесневская – Ненужная мама. Сердце на двоих (страница 24)
- Это мои первые роды, Герман, и, скорее всего, последние. Я понятия не имею, как распознать схватки, - всхлипываю, поглаживая необъятный живот. Двойняшки давят на желудок и легкие, отчего тошнит, нечем дышать и голова кружится. Сердце сжимается, будто попало в тиски, капельки пота выступают на коже. И я измученно жалуюсь: - У меня уже несколько месяцев все болит и тянет, а я сама почти не встаю с койки.
- Не раскисай. Из родильного блока беременной еще никто не уходил, - усмехается Демин, выуживая телефон из кармана медицинских штанов. – Готовьте операционную, - приказывает в трубку. – Богданова… Экстренное кесарево… - хмурится на секунду, слушая голос на том конце линии, и жестко отрезает: - Нет, никакой замены. Нам нужен кардиолог и это должен быть именно Руст. Я сам его вызову.
- Все по плану? – тихонько лепечу, когда он убирает трубку от уха.
- Хочешь, чтобы я тебе лгал? – иронично выгибает бровь, а я отрицательно качаю головой. – По плану у нас послезавтра, но ребятишкам виднее, когда пора на свободу, - взглядом указывает на мой живот. – Будем рожать со спецэффектами. Егору Натановичу сама позвонишь? Он просил предупредить…
- Да, - дрожащей рукой хватаюсь за телефон. – Герман, - окликаю его у открытой двери. Он пропускает в палату акушерку, которая начинает готовить меня к операции, а потом оборачивается сам.
- Что, Викки?
- Пообещай, что будешь спасать детей, - сипло произношу, когда железная лапа сжимается на сердце. Тревога нарастает, превращаясь в первобытный ужас.
Демин возвращается, присаживается на край моей койки, берет меня за руку и четко, буквально по слогам, произносит:
- Я обещаю… что спасу всех троих, - по-доброму подмигивает мне. – Соберись, маму из тебя делать будем. Хорошо запомни этот день, потому что он станет самым счастливым в твоей жизни.
Я пытаюсь следовать совету врача, но… это так сложно, когда по спине прокатывается озноб, а тело бьет мелкой дрожью. В операционной холодно, пищат приборы и снуют медики. Я в позе эмбриона, едва дышу и не двигаюсь, пока мне вводят эпидуральную анестезию. Живот каменный, малыши почти не дают о себе знать, в груди ком из колючей проволоки. Страшно так, что хочется реветь, но я молча проглатываю соленые слезы.
Думаю о том, что по ту сторону белоснежной двери остался отец – я успела увидеться с ним, пока меня везли сюда по коридору, и переброситься парой фраз. Он дико волнуется, а ему нельзя – сам после приступа. Наверное, мечется по палате в ожидании внуков и… меня. Нельзя его подвести. Как и брата с мамой, которые остались в России. А еще… вот бы хоть разочек Алиску увидеть, взять на руки, обнять. И Гордея… тоже… напоследок…
- Викки, успокойся, будешь помогать мне, - касается моего плеча Демин и с разрешения анестезиолога переворачивает меня на спину, укладывает на операционный стол. – Удобно?
- Нет, - говорю честно и покряхтываю от тяжести во всем теле. Герман улыбается одними глазами, потому что половина лица скрыта под маской. Удовлетворенно кивнув, отходит. – Я должна помогать? – удивленно вздергиваю брови, на миг забываясь.
Операционная лампа слепит глаза. Боковым зрением улавливаю мельтешение белых пятен, но продолжаю лежать, уставившись в потолок. По виску стекает слеза и тут же высыхает. Меня подсоединяют к каким-то приборам, ставят капельницы, датчики, накрывают стерильными медицинскими пеленками. Я же в это время отвлекаюсь на бестолковую болтовню со своим доктором.
- Конечно, не расслабляйся, - бросает Демин и возится на уровне живота, обрабатывает кожу, готовит к кесареву сечению. – Или ты сюда позагорать пришла?
Тихо хихикаю, в то время как медсестры настороженно молчат, не оценив шутки. Герман из смешанной семьи, живет на две страны. Учился в России, стажировался в Германии, где и остался работать. Он взял лучшие качества от двух наций, но его своеобразный юмор определенно русской природы. Наверное, поэтому мне с ним так легко и привычно, как на родине.
- Было бы неплохо, - мечтательно вздыхаю. – Хочу на море, так давно там не была, - закусываю губу, осекаясь. Вот бы съездить с двойняшками, когда немного подрастут и окрепнут. Но для этого нужно выжить. Вопреки прогнозам.
- Родишь – и будешь свободна. А потом хоть на пляж, хоть в открытый космос, - приговаривает Демин задумчиво. – Чувствуешь? – неожиданно спрашивает, однако я не вижу, что он делает.
- Нет, н-ничего, - растерянно заикаюсь, не в силах пошевелить онемевшими ногами.
- Отлично, - чеканит, после чего гремит командным тоном: - Все в сборе? Руст? – прикрикивает, сдавленно ругнувшись. По-русски.
- Здесь я, на месте, - доносится вместе с хлопком двери, а затем ко мне приближаются мягкие шаги. Очередной врач осматривает меня, проверяет кардиомонитор, а я боюсь пошевелиться, ощущая себя каким-то биороботом, а не человеком. – Так мчался по твоему звонку, что штраф за превышение скорости получил, - бубнит, продолжая колдовать надо мной.
- Надеюсь, кардиолог из тебя лучше, чем водитель, - подначивает его Герман. Позволив ему выполнить свою часть работы, важно и громко произносит: - Начинаем!
Операция проходит в полной тишине, от которой звенит в ушах. Лишь изредка врачи перешептываются между собой, а в остальное время будто общаются жестами и обмениваются мыслями, лишь бы не заставлять меня волноваться. Медицинская техника, которой я буквально окружена, подает ровные сигналы. Кажется, все нормально, однако я не могу успокоиться.
Сердце все сильнее сжимается, а потом вдруг дергается в груди, ударяясь о ребра, когда по операционной эхом раздается слабый детский крик.
- Мальчик, - невозмутимо сообщает Герман.
Мне показывают малыша буквально на доли секунды. Успеваю быстро коснуться губами сморщенного лобика, как его тут же забирают. Толком не рассмотрев и не запомнив сына, я слышу плач своей дочери, бодрее и звонче.
- Девочка, - такая же равнодушная констатация факта. Кроху подносят к моей груди еще стремительнее, словно издеваются. На смену родному теплу маленького тельца быстро приходит морозный холод.
Что-то не так...
Начинаю паниковать, биться в агонии - и не могу это контролировать. Сердце скачет, как сорвавшийся с цепи бешеный пес, дыхание сбивается. Приборы сходят с ума. Сквозь тревогу, ломающую ребра, я с трудом спрашиваю:
- Они в порядке? Герман? – зову громче, хотя это стоит мне недюжинных сил.
- Они – да, - сдержанно отвечает он. - С детьми все хорошо, Викки, у тебя получилось. Теперь борись за себя.
Выдыхаю. Мне вдруг становится очень легко и свободно. Словно я парю в облаках.
- Давление падает, пульс слабый, - шелестит где-то поблизости по-немецки, но я воспринимаю все происходящее как в тумане. - Демин, передавай ее мне…
- Дай хоть зашить, Руст… - и отборный русский мат.
Улыбаюсь в кислородную маску, что ложится на мое лицо. Двойняшки родились, живые и здоровые. Семья за ними присмотрит. Я сделала все, что могла. А остальное уже неважно.
Глаза закрываются…
Последнее, что я слышу, - это писк кардиомонитора.
Глава 20
Гордей
Приборы панически пищат, возвещая о беде. Меня охватывает острое желание заткнуть уши ладонями, зажмуриться и заорать в унисон, но я сохраняю внешнюю непоколебимость, сжимая ледяную женскую руку.
Я нужен ей сейчас…
Пустой, стеклянный взгляд устремлен на кардиомонитор, где ползет идеально прямая линия. Врачи делают все возможное, а я отупело сижу рядом в роли мужа, которого в порядке исключения коллеги допустили на операцию. Родственников не лечим – негласное правило, и в данный момент я четко осознаю, почему… Сердце дико болит, руки дрожат, когда видишь, КТО лежит на операционном столе. Знания и опыт улетучиваются, а ты сам из успешного доктора превращаешься в слабого человека, который просто любит и… теряет.
Разряд. Еще один. Адреналин.
Я не имею права вмешиваться, но после нескольких безуспешных попыток вытащить ее с того света - не выдерживаю.
Мне пытаются всучить мяукающего ребенка, а я отмахиваюсь от свертка, поднимаюсь с места и становлюсь рядом с кардиологом. Он тоже профессионал, но не бог. Как и я… Включаюсь в работу, помогая ему реанимировать мою… теперь уже пациентку. Стараюсь забыть на секунду, насколько она ценная для меня, и абстрагироваться.
Сам беру в руки дефибриллятор.
Прямая дергается на мгновение – и опять превращается в тонкую нить.
Не уходи, прошу!
Врач во мне признает, что все кончено, и отмечает время смерти, а мужчина… медленно погибает вместе с ней. Оба не справились.
Я потерял ее. Это полностью моя вина.
Бросаю взгляд на бледное, безжизненное лицо и открываю рот в немом крике. Вместо жены на холодном столе…
- Вика… Нет!
Просыпаюсь в лихорадке и сразу же хватаюсь за телефон, проверяя список пропущенных.
Ни-че-го. Пусто.
На часах десять вечера, а она так и не перезвонила. Я каждые пять минут смотрел на дисплей в ожидании сигнала. Ни на миг не выпускал трубку из рук, даже когда провожал родителей и укладывал Алиску. В какой-то момент я вдруг отключился у детской кроватки, будто у меня внутри аккумулятор сдох.
Сейчас дочка ворочается, потревоженная шумом и, наверное, моим голосом. Не исключаю, что я звал Вику во сне. Слишком реалистичным был мой кошмар.