Вероника Карпенко – Спи, моя радость. Роман в трёх частях (страница 43)
Теть Нина схватилась за лоб:
— Беда! Тут такая беда!
«Ну, какая беда», — лениво подумала Соня. В последний раз этим словом она назвала изъеденный молью полушубок. Тот пролежал в сундуке добрую четверть века. Подарок от первого мужа, который теть Нина хранила на «черный день»!
Еще один раз, вернувшись домой, Соня увидела тетю на грани истерики. Испугалась сама, принялась искать сердечные капли! Оказалось, что зимующие в подвале клубни георгинов поела какая-то гниль.
Соня прошла на кухню. На ходу стянув через голову свитер. Она уже отвыкла наряжаться. И вечерний «туалет» немногим отличался от дневного. Хотя, Юрке все нравилось! Кажется, его гораздо больше интересовала не одежда, а то, что находилось под ней.
— Теть Нин, обойдётся, — утешила Соня.
Но тётя была безутешна. И теперь, ни жива, ни мертва, она стояла напротив, готовясь озвучить суть новой «трагедии».
— Твой папа…, — сказала она.
И голос прервался! Продолжение фразы звенело в ушах. Всего одно слово, способное все изменить.
Соня застыла на месте. Она никогда не умела молиться. И сейчас, за эту короткую мили секунду пыталась «обжаловать приговор».
«Я не буду, я больше не буду», — шептала она про себя, пряча шрамы в складках пушистого свитера. Говорят, суицид — это грех. Говорят, согрешившим нет места в Раю. Только рай, он у каждого свой! И Сонин уже не вернётся.
— Что с ним? — спросила она через силу.
Тетя Нина вздохнула.
— Твой папа в больнице. Авария! — трагическим тоном сказала она.
«Он жив», — подумала Соня и тяжело опустилась на стул…
Уже в самолете, пролетая над хлопьями белой ваты, она прошептала «спасибо». По телефону мать сбивчиво объяснила, что папа отделался лёгким испугом. А мог бы убиться насмерть! Пожалуй, в их случае, судьба была слишком щедра на вторые шансы.
— Вы тоже боитесь летать? — с надеждой спросила «соседка».
Самолёт слегка лихорадило. Хлопья ваты сменились туманом.
— Немножко, — кивнула Соня, скорее из вежливости.
— А я жуть, как боюсь! — поделилась женщина.
Она плотней затянула ремень безопасности. Его длины хватало впритык.
— Скоро уже прилетим, — успокоила Соня и взялась изучать самолетную прессу.
«Страница 37, пятая строчка снизу», — загадала она по привычке. На искомой странице была фотография. Средневековое здание с колоннами и странным ансамблем скульптур. Статья призывала приехать в Ростова-на-Дону. Среди знаковых мест был особняк Маргарит Черновой.
«О любви мецената к актрисе ходили легенды», — гласило короткое описание, — «В подтверждение чувств он построил большой особняк. И по сей день Дом с Кариатидами является одним из самых романтических мест в городе».
«Дурная привычка», — подумала Соня, — «Видеть знак в каждой глупости». Она отложила журнал и закрыла глаза….
Родной город встретил её серым месивом. Зима здесь боролась с весной. И последствия битвы, в виде луж и пропитанных грязью сугробов, виднелись повсюду. Соне было плевать! Из аэропорта она прямиком отправилась в клинику.
Отец лежал в стационаре. Угроза уже миновала, но вернуться к нормальному образу жизни ему предстояло не скоро. Перелом рёбер, разрыв селезенки, вывих правой ноги — подобные травмы не проходят бесследно. Но он был жив! И этот факт, перекрывая собой все остальные эмоции, пульсировал в сердце, как самая добрая весть.
За дверью палаты под номером десять ругались. И звук голосов был слышен уже в коридоре. Просторный и залитый светом искусственных ламп, он походил на туннель. Вдоль крашеных стен стояли стандартные стулья. В углу ожидая лежачих больных, приютилась кушетка. И чем-то печально-знакомым пахнуло от этой больничной стерильности.
Соня одернула рукава своей вязаной кофты. И вошла.
В комнате пахло едой и лекарствами. Палата больницы, как номер в отеле, была снабжена телевизором. Здесь было уютно, и даже окно закрывали не однотонные жалюзи, а по-домашнему теплые шторы. На маленькой тумбе стояла тарелка с заветренной кашей. Отец ненавидел овсянку.
Сам он лежал на постели, обмякший и бледный. Её красивый и сильный отец! Казалось, что от него оставили половину. Широкую грудь пересекала тугая повязка. Плечо упаковано в гипс, а рука, как будто «довесок», примотана к телу.
— Папочка! — Соня метнулась к нему, замерла на мгновение и, боясь сделать больно, прислонилась к груди.
— Осторожно! — возмущенно воскликнула мама.
Но она, невзирая на возглас, продолжала его обнимать. Лишь теперь до конца ощутив эту тонкую грань между жизнью и смертью.
— Кнопка, ну не реви! Я ведь жив и почти что здоров, — уцелевшей рукой он погладил её по щеке.
Мать взорвалась сию же секунду:
— Твой отец чеканулся! — доложилась она. — Он купил себе байк! Представляешь?
В удивлении Соня отпрянула:
— Что? Серьезно? — она посмотрела на папу.
— Имею право! — словно мальчишка, нахохлился он.
Мама всплеснула руками:
— И что? Ты доволен? Хорошо, что хоть шлем одел! Байкер недоделанный!
Отец изменился в лице:
— Эй, следи за словами! — вспылил он, давая понять, кто в доме «хозяин».
Но мать не осталась «в долгу»:
— Сам ты эй! — прокричала она.
— Твое счастье, что я не могу встать с кушетки! — он схватил прикроватный костыль.
— Вот и лежи теперь! — подытожила мама. Она взбила укладку, идеальную даже в такой обстановке.
«Наконец-то я дома», — подумала Соня, с упоением слушая их перебранку.
Эпилог
Соня сидела на краешке больничной постели, доедая молочную кашу. Та оказалась вполне себе вкусной!
— А что на обед? — спросила она.
Папа смешно оттопырил губу:
— Наверное, борщ.
Соня скривилась:
— Терпеть не могу!
Она соскребла остатки со дна.
— Как там теть Нина? — папа откинулся на подушки. По всей видимости, запас его сил истощился.
— Замуж собирается, — усмехнулась Соня.
— Бедняга! — посочувствовал он, имея в виду жениха.
За окном начиналась весна. Обнажая уродство полинявшей за долгую зиму природы. Вместе с ней обнажалась душа! За каких-то полгода повзрослевшая сразу на несколько лет.
Соня убрала тарелку с колен.
— Ты прости меня, пап, — эти слова прозвучали так тихо. Но он их услышал.
— Это ты меня прости! Я думал, что сумею тебя уберечь от всего. Не сумел…
Он бегло скользнул взглядом по обнажившемуся запястью. Соня не вовремя спохватилась, пряча ладони между колен. Отец обвинял себя в том, что она оказалась на грани. Не Никиту. Себя! А теперь, «наказав», успокоился.