Вероника Иванова – Узкие улочки жизни (СИ) (страница 57)
— Не хочу, — надула губы Ева. — Скучно праздновать одной.
— Тогда просто погуляй. Или поспи. Или…
— Ладно, решу по дороге, — согласилась Ева. — Но сначала… Нальёшь мне ещё этого странного чаю?
Магазин Роберто Аньяри располагался там, где и надлежит находиться всему возвышенному, прекрасному и дряхлому: в историческом центре Ройменбурга. От географического центра этот район города был довольно далёк благодаря бурному строительству, ведшемуся в последней четверти прошлого века. Впрочем, большого прироста населения не случилось, потому что в новые квартиры переехали преимущественно те жители города, которые не могли или не желали вкладывать собственные средства в содержание и реставрацию старинных домов. Освободившиеся таким образом жилые и нежилые квадратные метры были отданы под офисы и всевозможные магазинчики, поскольку магистрат здраво рассудил, что владельцы пусть маленьких и скромных, но предприятий более платежеспособны, нежели рядовые сотрудники тех же фирм.
Предприятие семьи Аньяри начиналось как скупка и перепродажа предметов старины, причём вовсе не на Альтенштрассе и вообще не на территории Германии. Почему дед Роберто принял решение покинуть насиженное место и перебраться из солнечной Италии в холодную северную страну, неизвестно, ведь ничего истинно древнего в Ройменбурге не могло быть по определению. Вероятнее всего, бежал от долгов или врагов, как и подавляющее большинство жителей — основателей моего города. Но прежние связи потеряны не были, и в лавке Аньяри всегда можно было приобрести или заказать нечто, представляющее собой ценность для любителей антиквариата, а с вступлением младшего наследника в управление семейным бизнесом ассортимент пополнился и произведениями вполне современного искусства. Сам неудавшийся художник, Роберто поставил себе целью находить и поддерживать молодые и непризнанные таланты, благо чутьё на шедевр у него было великолепное. А заодно синьор Аньяри удовлетворял и нужды салона «Свидание» в части…
— Бонджорно, синьоре Джек!
— Привет, Бобби.
Тёмные глаза хозяина магазина привычно вспыхнули искренним протестом.
— Роберто, синьоре Джек, Роберто! Ро-бер-то!
— Я же просил: поменьше итальянского. Не угомонишься, буду звать тебя Бобби до самой смерти.
Возмущение наполнило все черты и чёрточки облика Аньяри, от тщательно приглаженных чёрных прядей над высокими залысинами до не прекращающих трепетание пальцев, подвижность которых, впрочем, как и общая подвижность и энергичность молодого итальянца, всегда меня поражала и заставляла немного завидовать.
— Синьоре Джек, вы просите невозможного!
— Разве?
— Кровь моих предков, синьоре…
— Не менее дурная, чем у моих, надо думать. Но твои предки переселились в Ройменбург достаточно давно, чтобы уважать здешние обычаи. Я же знаю, ты можешь говорить без малейшего акцента. Так сделай милость, избавь меня от своей итальянской экспрессии!
Конечно, он обиделся, показательно и пышно, но подобный разговор происходил и на прошлой неделе, и месяц назад, и вообще уже много-много раз. Короче, с момента нашего знакомства мы только и занимались тем, что отстаивали право каждого на собственное удобство.
Чем всё обычно заканчивалось? Тем, чем и должно было: Аньяри убирал из своей речи родной колорит, потому что как бы сильна ни была гордость, а удовлетворённая клиентура для предпринимателя всегда важнее. Такая «победа» меня не особенно радовала, но я ничего не мог с собой поделать, ведь каждое итальянское слово напоминало мне о проваленном экзамене, а боль утихала слишком медленно.
— Как пожелаете. — Притихший Роберто всегда становился похож на мелкого клерка, и всё же в глубине его похожих на маслины глаз легко можно было прочитать намерение когда-нибудь одержать верх в нашем поединке, а значит, надеяться на долговременное спокойствие не приходилось.
— Итак, что ты хотел показать?
— О, нечто совершенно великолепное! Нечто восхитительное и, как мне кажется, способное заинтересовать вас, а в вашем лице и салон.
Он удалился в глубь комнаты, заставленной предметами мебели, принадлежащими по меньшей мере четырём разным эпохам, и заговорщицки поманил меня пальцем из-за шкафа, создателем которого, по всей вероятности, был современник последнего кайзера.
— Идите сюда!
На откидной доске шикарного секретера живого места тоже, что называется, не было: пепельницы, портсигары, вазочки, мраморные глыбы письменных приборов, шкатулки и прочая дребедень, среди которой отчётливо выделялась картонная коробочка, единственная не покрытая заметным слоем пыли.
— Вот! У меня просто нет слов. Лучше, если вы посмотрите и выскажете свой вердикт.
— По поводу изящества этой бумажной тары?
Голова Роберто закачалась из стороны в сторону, как у китайского болванчика.
— Конечно нет, синьоре! Откройте её и взгляните сами!
Я взвесил коробочку на ладони. Спешить с открытием почему-то не хотелось. То ли настойчивость Роберто смущала, то ли заставляло нервничать странное ощущение, которое вещица производила на меня лично. Картонные стенки были настолько пропитаны восхищением Аньяри, что мне поневоле становилось стыдно заглядывать внутрь: что, если там и правда лежит нечто прекрасное, а я не смогу увидеть эту красоту? Но тянуть время бессмысленно. Нужно решиться и убрать крышку, чтобы… Восхититься, как и предсказал хозяин антикварной лавки.
Коробочка оказалась заполнена очень тонкой стружкой, в какой обычно перевозят хрупкие предметы, а из её середины, словно из уютного гнёздышка, на меня смотрела женщина.
Женское лицо в обрамлении коротких локонов и мелких цветов, сплетённых в подобие венка. Нет, оно не было красивым или хотя бы привлекательным: самые обычные черты, чуть суховатые, немного неправильные, но поражало не это, а умиротворённое спокойствие, буквально наполняющее каждую линию. Мастер, несомненно, создавал своё творение с натуры, потому что женщина казалась близкой и земной, но ему словно удалось скрестить жизнь с вечным покоем, потому что зрачки, едва намеченные в дереве медальона лёгкими прикосновениями резца, видели что-то большее, нежели мир вокруг, а губы были чуть удивлённо и в то же время всепонимающе приоткрыты.
— Разве это не чудо? — выдохнул Роберто, и сам уставившийся из-за моего плеча на содержимое коробочки.
— Чудо. Ты был совершенно прав.
— Он сказал, что у него есть ещё четыре таких медальона, а скоро будет готов шестой.
— Кто он?
— Талантливый человек, весьма талантливый! Он совсем недавно связался со мной и предложил посмотреть некоторые работы. Не все из них заслуживали внимания, особенно те, которые он сам называл старыми, но когда я увидел это… Нет, у меня просто нет слов! Вы часто заказываете мне небольших размеров амулеты, ладанки и прочее, а что скажете насчёт такой вещицы?
Заманчиво. Невероятно заманчиво. Медальон и сам по себе, без стараний леди Оливии, наверняка сможет осчастливить человека одним только созерцанием. А если его ещё и в руки взять…
— Позволишь?
— Всё что угодно, синьоре!
Я достал деревянное личико из гнёздышка стружки и положил на ладонь. Интересно, кем была эта женщина для скульптора? Возлюбленной? Родственницей? Безымянной натурщицей? Или…
«Как спокойно ты спишь… Спи, спи вечно… Как бы я хотел сделать твои глаза закрытыми, но ты и тогда никак не хотела опускать веки! Так и не закрыла, дрянь, всё смотрела и смотрела… Но теперь ты оставишь меня в покое, сама уйдя в вечность. Всё, чем ты причиняешь мне боль, я запру в этой деревяшке!»
Или жертвой.
Я едва подавил желание отшвырнуть медальон в сторону, потому что под прекрасным ликом пряталось что-то мерзкое, гадливое и грязное.
По первому впечатлению можно утверждать, что неизвестный мне мастер убил свою натурщицу. И возможно, до того, как приступил к резке по дереву. Но точно так же можно констатировать элементарную экзальтированность, свойственную многим людям искусства, или с рождения обладающим особым складом психики, или успешно воспитавшим в себе чрезмерную эмоциональность и склонность к преувеличению.
Чётко можно сказать только одно: женщину, изображённую на медальоне, мастер ненавидел.
— Беллиссима! — Новый виток восторга Роберто вызвал во мне невольное отвращение, но было бы невежливо давать волю чувствам.
В конце концов, хозяин магазина ни в чём не виноват, а работа… Работа неоспоримо чудесная и талантливая.
— Я поговорю с леди Оливией и сообщу её решение.
— Только постарайтесь не думать слишком долго, синьоре.
Никогда не любил спешки, и замечание Аньяри вызвало не слишком вежливый вопрос:
— Почему?
— Этот человек сказал, что задержится в городе ещё на два-три дня, а потом уедет.
Не вижу, как отъезд из города способен помешать вести переговоры, в наше-то время, испорченное благами научно-технического прогресса. Впрочем, неизвестный скульптор, как и любой другой человек, может обладать своими странностями и предубеждениями против самых обыденных вещей и ситуаций.
— Хорошо, мы поторопимся.
— Надеюсь, моё особое расположение к вашему салону будет… — Аньяри красноречиво потёр пальцами. — Учтено?
— Непременно. Но у меня есть к тебе и личный заказ.
— Всё, что в моих силах, синьоре!
— Ты слышал что-нибудь о Несвященном писании?
Роберто почесал задумчиво выпяченный подбородок: