Вероника Иванова – Узкие улочки жизни (СИ) (страница 31)
— Вы желаете сделать заказ?
— Я… я только хочу спросить. Если можно, — робко добавила она.
— Конечно, спрашивайте.
— Вы поможете мне умереть?
Если бы не два утренних урока, я бы определённо впал в ступор, услышав из уст милой старой женщины столь странную просьбу. Но после знакомства с солдатами армий, воюющих за людские души, сказал только:
— Хм.
— Вы поможете? — повторила свой вопрос посетительница.
— Самое быстрое, что я могу сделать, это напоить вас чаем. Не откажетесь продолжить разговор за чашечкой?
Она немного смущённо улыбнулась:
— Кофе, если позволите. Я с юности привыкла к крепкому чёрному чаю, знаете, был такой, «Золото колонии», стоил совсем недорого, но брал за душу крепко-крепко… А нынешние сорта слишком изысканны для меня.
— Кофе? Никаких проблем! Пойдёмте-ка на кухню.
К счастью, Ева не успела уничтожить остатки запаса молотых кофейных зёрен, и спустя несколько минут старушка, с грацией настоящей леди присевшая на краешек стула, уже с удовольствием вдыхала аромат дымящейся жидкости, сотворённой мной при помощи бытовой техники.
— Хорошо пахнет. Даже очень хорошо. Я бы сказала, что вы умеете варить кофе, если бы не этот чудовищный агрегат… Он же всё делает сам, верно?
— Сам. Но каждый раз по-разному.
Я не стал рассказывать, какие кошмарные отвары удаются фройляйн Цилинске, но старушка поняла всё без слов и усмехнулась:
— Конечно, руки-то никуда не денутся… А где руки, там и душа неподалёку.
Самый удобный тайм-аут, какой только можно придумать, это налить и себе чашку чая: можно неторопливо катать на языке глоток за глотком, тратя выигранное невинной уловкой время на возвращение равновесия духа и тела.
Старушка не была похожа на предыдущих визитёров прежде всего полным отсутствием страстей, внешних и внутренних. Её мысли ощущались как стоячая вода в пруду, забытом и заброшенном в самом дальнем уголке парка, вот только ряска ещё не полностью затянула тёмную гладь и в оставшихся просветах отражается небо. Светлое-светлое небо раннего зимнего утра, постепенно наливающееся прозрачно-белым сиянием, хотя солнце ещё не показалось из-за линии горизонта. А под небом мне вдруг почудилась бесконечная равнина, припорошенная снежной пылью и замершая в ожидании порыва ветра или шагов, которые нарушат девственность чистого листа несколькими строчками… Эпилога или новой главы?
Следующий глоток обжигающе горячего чая подействовал на меня, как укол обезболивающего в кабинете у дантиста: челюсти онемели, хорошо хоть, что на считаные секунды, а не до окончания рабочего дня.
Я редко
При всём внешнем сходстве разница между ними огромна: зачищенное поле мыслей похоже на тщательно выметенный пол, иногда даже с содранным паркетом. Такое сознание можно обиходить, настелить ламинат, захламить столиками, стульчиками, шкафами и кроватями, но уюта в нём будет не больше, чем в меблированной комнате. Наёмное жильё, оно и есть наёмное. Передышка на пути, не более. Чистое сознание — лист бумаги, на котором можно написать что угодно и без малейших усилий, поскольку человек готов к восприятию любой информации, готов поверить всему услышанному и принять без вопросов и возражений. Готов сделать своим. Родным.
Сидящая передо мной пожилая женщина, сама того не сознавая, доверила мне свою дальнейшую судьбу. Скажи я сейчас, что воздух — твёрдый, а камень — невесомый, она затвердила бы и это не хуже молитвы. Так вот как выглядит истинная власть над умами… Жутковато. Я не испугался ни послушницы мастера Карла, ни буйного христианина, а глядя на хрупкую старушку с ясными лучистыми глазами, дрожу сам не знаю почему.
Хотя нет. Знаю. От возбуждения и желания попробовать… Попробовать побыть пастырем. У-у-у, вот и моя гордыня, легка на помине!
Интересно, как боролись с искушениями святые подвижники? Аскезой и отшельничеством? Я не отягощён прихотями, да и в людных местах предпочитаю находиться лишь по необходимости. Достаточно ли накопленных мной сил, чтобы победить соблазн?
— Вы чем-то встревожены? — вежливо спросила старушка.
Врать не стоит, но если отвечу искренне, придётся рассказать и о причине моего волнения, поэтому предпочту ответить утвердительно, но уклончиво:
— Пожалуй.
— Вас смутила моя просьба? Простите великодушно, я думала, что…
— Что подобные просьбы я слышу каждый день с утра до вечера. Не хотелось бы вас огорчать, но дела обстоят несколько иначе.
Она растерянно сощурилась, и сеточка морщин раскинулась от уголков светлых глаз до крыльев носа:
— Моё желание…
— Имеет право на существование.
— Но оно не…
— В этом мире возможно всё.
— Кроме чудес, — печально подытожила женщина.
Нестерпимо захотелось возразить, но я мысленно залепил себе пощёчину. Не должно прозвучать ни одного лишнего слова, помнишь? Ни словечечка. Хотя моя собеседница глубоко заблуждается, начинать спор нельзя. Ни в коем случае.
Чудес не бывает? Ерунда! Вот я, к примеру, настоящее чудо, причём рукотворное. Не скажу, что радостное и всем довольное, но всё-таки чудо. Пусть возникшее не по мановению руки, не по приказу волшебной палочки, явленное не в результате вдохновенных и страстных молений, а сотворённое усилиями нейрохирургии, но можно ли было предположить, что самый обычный человек способен…
А на что способен, собственно? Барахтаться в чужих сознаниях? Великое счастье, можно подумать! Пять лет назад я жил безмятежно, толком ничего не зная о существовании информационного поля, изучением которого занимался талантливый физик Макс Лювиг. Вернее, Макс фон Лювиг, хотя благородную приставку он предпочитал опускать. И наша судьбоносная, как любят высокопарно выражаться некоторые эстеты, встреча перевернула всё с ног на голову, поставив жирную точку в конце главы, сумбурной, наполненной эмоциями и стремлениями, нелепой, но искренней.
Я жил… А безмятежно ли?
Каждая неудача воспринималась как поражение в Столетней войне, каждое достижение казалось триумфом на Олимпийских играх. Оглядываясь на прошедшие годы, понимаю: девяносто девять процентов событий не стоили потраченных на них переживаний. Не жалею о прошлой щедрости чувств, но временами обидно сознавать, что по-настоящему важные вещи произошли обыденно и спокойно, оставив о себе почти бесстрастные воспоминания. Получил возможность
С одним только «но»: сразу по свершении для избранного судьбой счастливца оно перестало быть чудесным.
— Грустно не то, что чудес не бывает, фрау. Грустно, что мы замечаем их, только если они происходят не с нами. А волшебство личной жизни остаётся неузнанным.
— Не припомню, чтобы со мной хоть раз… А в вашей жизни случались чудеса?
— Как ни странно, да. Но поскольку смотрю на них изнутри, ничего волшебного не вижу, как ни стараюсь.
Взгляд старушки стал ещё печальнее, и я, чувствуя, что просветы на озерце её сознания начинают огорчённо затягиваться, решился спросить:
— Почему вы пришли в наш салон?
— Мой ответ важен для оформления заказа?
— Нет. Нисколечко. Мы не интересуемся мотивами клиентов.
— Тогда почему вы спросили об этом меня? Потому что моё желание…
Она уже почти отчаялась получить то, что хочет, раз так настойчиво подчёркивает особенность своего положения. Плохо это или хорошо? Если бы я знал! В случае с Клариссой Нейман подобное опустошение поля надежд было, как мне казалось, полезным и необходимым, способным предотвратить неприятные последствия, но сидящая передо мной женщина, огорчённо отставившая в сторону недопитый кофе… Её нельзя оставлять в пустоте, потому что такая участь окажется хуже смерти.
— Мне любопытно. Знаю, что вопрос не слишком вежливый, но мне чертовски хочется услышать, почему вам так не терпится уйти в мир иной.
Она чуть протестующе качнула головой:
— Я не тороплюсь, и у меня всё в порядке с нервами, не подумайте. Я просто… устала. Как устают от долгой и не приносящей удовольствия работы.
— Разве хоть какая-то работа может доставлять удовольствие? Ведь на то она и работа, чтобы утомлять, а не радовать.
— Вот вы шутите, а если положите руку на сердце? Скажете, что работаете здесь только по необходимости?
Где ты там, моё сердце? Прячешься, трусливое, забиваешься в глубь костяной клетки рёбер и недовольно отпихиваешь ладонь, старающуюся дотронуться до твоего тревожно дрожащего бока? Не буду тебя беспокоить, не бойся. Нет нужды.
Я и в самом деле мог бы не работать. Мог бы сидеть дома, благо пенсии, назначенной магистратом, достаточно для достойного существования. Тогда зачем я здесь? Зачем каждый будний день встаю рано утром, зачем толкаюсь в вагоне подземки, зачем воюю с бронзовым чудовищем, запирающим дверь? Для беззаботной жизни мне всё это не нужно. Стало быть, моя работа — моё… Удовольствие. Временами извращённый и трудоёмкий, но именно каприз, а не настойчивое зарабатывание денег.