Вероника Иванова – Раскрыть ладони (страница 65)

Он сидит на подоконнике. Куртка накинута на плечи, и только по одной этой детали можно предположить, что демон всё-таки ложился спать. Иначе зачем бы ему понадобилось избавляться от не слишком пригодной для сна одежды?

— Да.

— Я понял, услышав ваш... крик.

Ах, он ещё и спокойно смотрел, как меня мучают кошмары? Хочется спросить, получил ли удовольствие от увиденного, но с моих губ слетает обиженное:

— И чего не разбудил?

— Посреди ночи?

Растерянно пялюсь на рассветное небо за плечами демона.

— Уже утро.

— А мне казалось...

— Со снами так всегда, — машет он рукой. — Длятся считанные мгновения, но выматывают так, словно провёл в них не меньше недели, и всю без отдыха.

— Так и надо было...

— Разбудить?

Демон несогласно качает головой.

— Лабиринты Полночного Замка нельзя рушить по собственному усмотрению. Как бы этого ни хотелось. Потому что когда человек закрывает глаза, он тем самым разрешает своей душе немножко побыть свободной от тела. Но свобода, разумеется, не полная. Между плотью и духом остаётся протянутой тоненькая нить, тропинка, по которой можно вернуться. Потому если нарушаешь чужой сон, можешь разорвать эту ниточку. И что тогда получится?

— Душа не вернётся?

— Увы. Правда, случается и так, что она сама не желает возвращаться... Но чаще души оказываются благоразумными дамами и решаются всего лишь увеличить время прогулки, но не отказываться полностью от возвращения.

А я был бы не против расставания. Насовсем. Только моя душа оказалась такой же трусливой, как и её хозяин. Вернулась. Но зачем? Я ведь не просил.

Ладно, раз уж проснулся, надо вставать, потому что оставаться в постели тоже нет никакого смысла. Кажется, у меня было одно неотложное дело намечено... Ну да. Отправление за Порог. Моё собственное.

Надеюсь, демон не спрятал «вдову», пока я спал. А впрочем, даже если спрятал, спущусь вниз и пошарю в дядиных закромах: там много чего острого найдётся.

Сажусь. Смотрю на правую руку, опирающуюся о кроватную раму. Алые разводы узора по-прежнему покрывают ладонь, но больше не кажутся похожими на кровь. Наверное, вечер внушал мне мрачные мысли, а наступившее утро...

— Ощущения вернулись?

А? О чём это он спрашивает? Какие ещё ощущения? Или...

Ладонь лежит на покрывале. А покрывало мятое, с выбившимися из ткани взъерошенными нитяными волокнами, не слишком мягкое, но такое уютное...

Нет.

Это невозможно.

Так не бывает!

Сплетаю пальцы в замок, наслаждаясь болью от впившихся в кожу узелков.

Я чувствую!

Пламени больше нет. Пусть его никогда уже и не будет, но...

За такой подарок не жаль и целой жизни.

Теперь я смогу умереть достойно и быстро.

Хотя...

Перевожу взгляд на демона, зелёные глаза которого сонно, но довольно щурятся.

— Что-то изменилось, не так ли?

И многое. Мне больше нет нужды умирать. Вернее, умирать здесь и сейчас. Ведь если меня избавили от одной беды, и вторая вполне может оказаться... Поправимой? Но просить не буду. Язык не поворачивается. Хотя этот лукавый парень, несмотря на все вчерашние заверения, умеет гораздо больше, чем разрушать.

— Ты — волшебник?

Он весело поправляет:

— Демон. Мы же договорились?

— И что ты со мной сделал, демон?

— Ничего особенного. Помог рекам вернуться в границы берегов, и только. Остальное ты сделал и дальше будешь продолжать делать сам.

— Продолжать?

— Если пожелаешь.

Стойте! Он... перешёл на «ты»? Резко и неожиданно, а значит, на то была причина. Какая?

— Вчера ты называл меня...

— Повелителем. Я помню.

— И говорил «вы».

— Да, говорил.

— И ещё несколько минут назад... А потом вдруг сказал «ты».

Улыбается:

— Хочешь спросить, почему?

— Хочу!

— Так спрашивай, а не шурши по задворкам! При известном напряжении сил я могу угадывать твои намерения, но право, предпочитаю беречь себя для более приятных и полезных занятий.

Можно обидеться, но не хочется. Потому что я тоже бережлив до собственных сил. Даже ещё хуже: безнадёжно скуп. Всегда таким был или сегодня открыл глаза другим человеком? Не знаю. Но, будь я проклят, мне нравится! И пустоты больше нет. А когда исчезает пустота? Только когда заполняется. Чем-то. Осязаемым или бесплотным? Пока не понимаю. Чувствую, что оно не тёплое и не пушистое, а больше похоже на нити заклинаний: острое, гибкое, настойчивое.

— И почему ты поменял обращение?

— Потому что сначала вас было много. Ты, твои страхи, сомнения и заблуждения. Целая толпа, в которой толком не просматривался сам хозяин... Первыми ушли сомнения, как и положено. Они всегда уходят на перекрёстке, ставшем тупиком. Потом заторопились отправиться восвояси страхи. Сон был их последним, прощальным напоминанием о себе. Тебе ведь уже не было страшно? Или было?

Вспоминаю сырой полумрак коридора, масляные блики на не перестающей двигаться лужице и слезу смерти на своей щеке. Нет, я и тогда не боялся. Страх пришёл потом, когда я понял, что именно произошло. Понял, что моего отца больше нет в живых. Понял, что не могу двинуться с места, потому что всё тело дрожит, и когда дрожь стала совсем крупной и полностью вышла из подчинения, я упал и бился в судорогах, пока не потерял сознание.

А в те минуты я не боялся.

Всё произошло слишком быстро. Мне просто не дали времени испугаться.

— Да, страха не было.

— Замечательно! Ну и что у нас осталось? А, заблуждения! С ними обычно приходится возиться особо, но на сей раз они не стали упорствовать.

— Какие заблуждения?

— Касательно рук, разумеется.

Рассматриваю ладони в сетке алого узора. Они снова слушаются меня. Снова рассказывают своему господину, что и как чувствуют. Извне. А внутри? Изменилось ли хоть что-нибудь ТАМ?

Пробую вызвать привычный жар или холод и слышу только странно тихое эхо. Словно волна прибежала на мой зов, коснулась стенок плоти и тут же умчалась обратно, оставив о себе слабое воспоминание. Но ведь она приходила? Или мне лишь чудится?

Ещё одна попытка. Ещё. И ещё. Не меньше десятка, заканчивающиеся одним и тем же.