Вероника Иванова – Раскрыть ладони (страница 55)

Конечно, потеряете. Потому что продавать dyen Райт будет задёшево, ведь ему нужно всего лишь собрать некую сумму, означенную в договоре. А выкупать поля и прочие угодья придётся вдвое, а то и втрое дороже. Что ж, когда старику удастся это проделать, я первым посмеюсь над Анклавом!

Если доживу.

— А всё из-за тебя! Ты, и в самом деле, водишь за собой по пятам беду. Даже умереть спокойно и то не можешь!

Умереть? Не хочет ли дядя сказать, что...

— И ведь всё было бы просто замечательно! Смерть мага в Виноградном доме, чего ещё можно желать? Злоумышление одной из сторон договора против другой, и договор расторгается, с выгодой для потерпевших! Просто, не так ли? Но ты ухитрился испортить и такую простую вещь.

Так убить должны были меня?! Будь я проклят... Умно придумано, ничего не скажешь.

Моё имя вписано в Регистр по праву сданного экзамена. В дом Амиели меня пригласили, а не привели силой. Охранные чары снимал я сам, но всегда можно утверждать, что хозяин дома сделал это, дабы впустить убийцу. Выбор меня, как жертвы, тоже вполне обоснован: не окажу сопротивления. Вернее, считается, что не смогу оказать. Не совсем понятно только, с какой стати Райту вдруг понадобилось бы меня убивать... А, понял! Заказчицей можно было назвать Келли, будущую супругу, которая захотела избавиться от бывшего любовника и свидетеля постыдного прошлого одновременно. И вина всё равно задела бы старика. Настолько сильно, что договор Крови подлежал бы насильственному расторжению.

Ну дядя...

Какая же ты тварь!

— Вижу, тебе не слишком нравится то, что я говорю? — хихикнул Трэммин. — Знаю-знаю, можешь не стараться напрягать лицо! Всё равно, пока яд не покинет кровь, ты не сможешь и пальцем двинуть. А это мне нравится больше всего... Да-да, гораздо больше!

Сволочь. Что же он собирается делать? Убивать? Так почему тянет?

— Ты ведь догадываешься, что я не испытываю к тебе тёплых чувств, племянничек? Конечно, догадываешься! Могу даже сказать больше: я тебя ненавижу. Как ненавидел твоего отца. Или даже сильнее, потому что ты всё же сумел попасть в Регистр... Даже со своей увечностью. Лучше бы сидел и не высовывался, и я, возможно, совсем забыл бы о твоём существовании, но ты... Такой же гордый, как Карлин? По наследству норов передался?

Не помню, чтобы мой отец задирал нос перед кем-то. Или чтобы гордился собой и своими делами. Хотя... Он никогда не говорил мне, что жалеет о моём появлении на свет. Никогда не позволял разочарованию появиться во взгляде. Никогда не упрекал ни меня, ни мою мать. Может быть, именно потому, что гордился?

— Я был согласен терпеть тебя. Согласен, понимаешь? Но ты не довольствовался занятым местом, тебе понадобилось подняться выше... В тот день, когда ты сдал экзамен на занесение в Регистр, я поклялся, что уничтожу тебя. И теперь как никогда близок к исполнению клятвы!

Сколько страсти... Видели бы господина старшего распорядителя сейчас его подопечные и члены Совета! И откуда только что взялось? Помолодел на добрый десяток лет. И почему говорят, что ненависть убивает? Мой дядюшка только расцветает, всем на зависть!

— Надо было прижать тебя сразу, разумеется, а не ждать, пока ты начнёшь срывать мои планы, ну да ладно. Меня всегда останавливало твоё умение рушить чары. Что-то шептало мне: подожди, Трэммин, придёт ещё миг твоего торжества... И он пришёл! Никто не знает, что ты сейчас здесь, со мной. Никто не увидит. Никто не поможет. А сам себе ты сейчас не сможешь помочь!

Студень мышц леденеет. Что собирается делать этот озлобленный безумец? Неизвестность пугает больше, чем возможная боль. Намного больше.

— Иди-ка сюда, моя копотная радость!

Феечка, опасливо косясь в мою сторону, садится на дядину ладонь и послушно складывает крылья.

— Ты давно мечтала о свободе, не так ли? Ты получишь её. Совсем скоро. Но сначала ещё немножко послужишь. Этот человек причинял тебе вред, верно? Сейчас ты сможешь ему отплатить. Сторицей!

Наверняка, занавеси взметнулись вихрем, когда дядя начал развоплощение феечки. Я ничего не чувствовал. Только с ужасом и восхищением смотрел, как частички дыма, составляющие плоть зверька, расцепляют свои объятия, превращаясь в полупрозрачное облако вдвое больших размеров, чем прежний чёрный уродец.

Губы Трэммина сложились в трубочку, подули на закопчённый туман над ладонью, сотворили из бесформенного пятна вихрь, закрутили тугими кольцами, переплавляя в...

Я не верил собственным глазам.

Гибкое длинное тело, сверкающее всеми оттенками золота, опушённое алыми искрами и увенчанное подобием головы с жадно раскрытой пастью, в глубине которой багрянец переходит в черноту. Не думал, что дядя способен призвать саламандру из останков мелкого духа. Мне следовало оценивать господина старшего распорядителя гораздо выше. И обходить стороной. Самыми дальними задворками.

— Нравится?

Он поднёс обвившуюся вокруг ладони змейку поближе к моему лицу.

Горячо. Безумно горячо. Но этот жар не из тех, что обжигает плоть. Хаос не прекращающих движение, раскалённых, шершавых, ощетинившихся острыми кончиками нитей. До такого и дотрагиваться страшновато. Дяде хорошо, он не способен ощущать Силу, как тепло. Но я-то — другое дело. Я...

— Помнится, ты говорил, что не можешь видеть чары, а только способен прикасаться к ним. Для тебя они, как ниточки, верно? Какие-то теплее, какие-то горячее... Я не забыл. Ничего не забыл, любезный племянничек. Любопытно, как именно ты ощутишь эту красавицу?

Нет. Не надо. Всё, что угодно, только не это!

— Молчишь? А знаешь, я бы пощадил тебя. Если бы услышал, как ты молишь о пощаде. Но чего не дано, того не дано.

Онемение мгновенно захватывает остатки челюстей и подбирается к горлу, из которого всё, что удаётся выдавить, звучит лишь тихим хрипом.

— Как печально... Я столько лет мечтал услышать твои мольбы, а теперь вынужден обойтись без них. Ну ничего, зато мне достанется кое-что другое. Увидеть, как ты теперь уже окончательно перестанешь быть магом!

Он заходит мне за спину. Наверное, наклоняется, отпуская огненную змейку. Ручейки раскалённого масла начинают свой бег по моим пальцам. Всё быстрее и быстрее. Всё больнее и больнее.

Отпугнуть? Не удастся. Если только собрать всё, что есть, но тогда придётся наполнить руки огнём и изнутри. Ещё. Ещё. Ещё... Я же ничего не теряю?

Кровь закипает, наполняя сосуды так туго, что они едва ли не лопаются. Чувств нет. Одна только боль. Снаружи, внутри, везде. Боль с лицом дядюшки, заботливо и пытливо глядящим мне прямо в глаза.

Даже слёзы похожи на кипяток. Или мне только кажется? Они испаряются, даже не успев добраться до уголков глаз, не то, что сползти на щёки.

Саламандра не останавливается, скользя по беспомощным пальцам, и огонь внутри меня тоже прибывает. С каждым вдохом, разрывающим пересохшие от непонятной жажды лёгкие.

Волна с трудом накопленного жара прокатывается по всему телу, сталкивается с пламенем саламандры и... рассыпается тысячами капель. Каплями ночной росы. Холодными и безжизненными.

Я ничего не теряю. Я уже всё потерял.

— Тебе вовсе не нужно всё время сидеть со мной.

Тай обиженно хлопает светлыми ресницами:

— Мне не трудно. А ты не хочешь? Почему?

Почему... Что мне ответить?

Сослаться на собственную мужскую гордость, заходящуюся в плаксивой истерике? Укорить кузину в никчёмной трате времени, когда за порогом чердака взывают о внимании сотни куда более важных и нужных дел? Выставить вон вовсе без объяснений?

Можно. Вот только...

У кровати толпится множество лживых и крайне услужливых причин, зато одной-единственной, настоящей правды я сказать не смогу. Язык не повернётся. Потому что вслед за признанием... А что придёт за ним? Что стоит за дверью, терпеливо ожидая своей очереди? Не знаю. Не могу угадать. И до смерти боюсь проверять. Боюсь приоткрыть створку и встретится лицом к лицу... с пустотой.

Странно, я ведь никогда раньше не боялся неизвестности. Наверное, потому что у меня была цель. Научиться заклинать. Жениться. Обзавестись наследниками. Сохранить память об искусстве, которым испокон веков славен род Нивьери. Целей было много. Или одна, но большая. Огромная, вместившая в себя всё, что только нужно человеку, чтобы... Продолжать жить, а не торопиться сбежать за Порог. Но мой великан оказался уязвимее карлика и теперь корчится в судорогах, поверженный и растоптанный.

Почему мне не нравится твоё присутствие, Тай? Причина очень проста.

Мне стыдно смотреть тебе в глаза. Потому что, пожалуй, впервые за всю свою жизнь, за все двадцать восемь лет то беспечного, то горестного существования на свете я чувствую себя по-настоящему бесполезным...

Когда невидимый, зато осязаемый огонь саламандры разбил в пух и прах мою оборону, прорвал плотину и ринулся вглубь плоти, я на какое-то время перестал понимать, что происходит. Наверное, испугался. Хотя... За мгновение до поражения уже было понятно: проиграл. Проиграл всё, что имел и что надеялся заполучить. Поэтому о страхе речи не шло, просто дыхание остановилось. Совершенно. Последний вдохнутый глоток воздуха забился в груди, как пичуга, попавшая в когти коршуну, а я будто вмиг разучился дышать. Если кто и испугался, то, наверное, дядя. Если, разумеется, не желал видеть мою смерть так скоро. Жаль, что не помню выражение его лица, да и вообще, как и когда был вытащен наружу и брошен на заднем дворе необитаемого домика где-то в Подмётных кварталах.