Вероника Иванова – Право быть (страница 62)
— А вот серебро внутри тебя... Оно захотело стать свободным. Но ведь это невозможно!
Сколько негодования и почти детской обиды в этом возгласе... Неужели действительно случилось нечто из ряда вон выходящее?
— Почему?
— Потому что освобождения могут возжелать только живые, а оно... Оно же мёртвое!
В какой-то мере. И если это единственная причина, то... Всё предельно просто.
Лунное серебро, превращённое в жидкость магией, приобретает только подобие жизни. Пробравшееся в плоть вместе с водой или пищей, оно не получает даже подобия и, когда осознает безысходность своего положения, охотно помогает живому существу сойти с ума и покончить с собой, чтобы... Попробовать начать всё сначала и надеяться на удачу. А в моей крови серебро получило возможность именно жить. Оно разделило со мной мою жизнь, мои чувства, мои ощущения и впервые стало по-настоящему живым. Но старые привычки слишком сильны, и когда раздался братский, или, вернее сказать, сестринский, зов, зверёк откликнулся, не понимая, к чему приведёт доверчивость. А потом...
Я ведь чувствовал: с ним происходит что-то неладное под пристально-чёрным взглядом Ка-Йен. Я остался узником, а серебро освободилось? Похоже. Но от чего? Иглы по-прежнему сидят в моём позвоночнике, значит, память осталась при зверьке. Больше не отвечает говорящей? Может быть, потому, что свободу получило сознание серебра? Свободу от слов, окончательную и бесповоротную?
И словно подтверждая мои предположения, женщина произнесла:
— Оно больше не говорит со мной. Но оно всё-таки слышит и, значит, способно получать и исполнять повеления. Можешь считать, тебе повезло, а вот твоему другу...
Она встала и подошла к Боргу, застрявшему где-то на границе между сном и небытием.
— Ему повезёт меньше.
Полы накидки чуть раздвинулись, пропуская вперёд затянутые в перчатки кисти рук.
— Эй, проснись!
Приказ заставил вздрогнуть даже меня, хотя предназначался другому, а по телу великана прошла отчётливо заметная судорога. Веки Борга раскрылись резким и наверняка болезненным рывком, но рыжий не попытался встать или вообще шевельнуться. Пробует оценить обстановку? Скорее всего. Хотя могу себе представить, что он чувствовал в момент пробуждения, попрощавшись с сознанием и вновь вернувшись в мир по приказу одного и того же господина.
— Я нечасто доверяю своего питомца чужим рукам, но следующего восхода луны ждать несколько дней, а держать тебя в глубоком сне дольше опасно, вдруг и вовсе не проснёшься, поэтому...
На левой ладони женщины замерцала горсть лунного серебра.
— Это ничуть не больно, не бойся. Всего лишь холодно.
Крупинки струйкой потекли из одной ладони в другую, потом обратно, двигаясь словно по собственной воле, всё быстрее и быстрее, пока не стало казаться, что они слились воедино, превратившись во что-то вроде ленточки или... Змейки.
— Но такой большой и сильный мужчина не боится холода, ведь верно?
Она накрыла одну ладонь другой, а когда убрала в сторону, змеи не было, оставалась прежняя горсточка серебра.
Женщина чуть нагнулась над лежащим Боргом и дунула, сдувая крупинки с ладони, словно пыль. Вот только пыль норовит повисеть в воздухе подольше, а не устремляться вниз к лежащему телу, подобно оголодавшему гнусу...
Прошло ещё одно мгновение, и раздался новый приказ:
— Встать!
Тело великана заходило ходуном. Иначе и быть не могло, ведь за время лежания мышцы утратили часть своей боеготовности, но Борг поднялся на ноги быстрее, чем я приготовился ждать, зато вены на его лбу угрожающе вздулись то ли от натуги, то ли от...
— Сопротивляться бесполезно. Этим ты только добавишь себе боли, но не избежишь угодного мне результата.
— Что ты... со мной... сделала? — пересохшими губами прохрипел рыжий.
— Ты не поймёшь.
Она подошла совсем близко к Боргу и щёлкнула его пальцем по носу, а великан даже не смог шевельнуться, не говоря уже о том, чтобы поймать руку насмешницы.
— Я бы и дальше позволила тебе спать, до самой смерти, но видишь ли, в чём дело... Нужен присмотр за твоим другом. Я бы и сама справилась, только у меня есть много других забав, на которые я трачу свои силы с куда большим удовольствием.
На пол упала связка ключей.
— Открывай замки, бери своего друга за шиворот и следуй за мной.
«Шиворот» оказался не красным словцом, а тщательно исполненным способом доставки тела заключённого в угодное тюремщице место. Присутствие или отсутствие духа во внимание, разумеется, не принималось. Борг сгрёб пятернёй полотно на моей спине, превратив рубашку в пелёнку, стесняющую движения, и, легко удерживая меня на ногах, потащил прочь из комнаты. Довольно неудобно, даже немного стыдно чувствовать себя ярмарочным болванчиком в руках дюжего кукольника, но сопротивляться было бы бессмысленно, да и... Меня куда больше занимало азартное желание увидеть, где и как обитает
Нить, не принадлежащая плоти ни одного из живущих драконов, — разве это не лучшее место для безмятежного бытия? А каждый, кто рискует ступить на белый песок, становится послушным исполнителем желаний здешней хозяйки. Как, видно, и произошло с полевым агентом, отправившимся сюда по собственному капризу или выполняя приказ. Можно ли победить того, кто любого твоего воина, самого сильного и самого преданного, может заставить не только выдать все тайны, но и обратить оружие против прежнего господина? Нет, Ксаррон, и тeбе не справиться с серебряной напастью. Твои посыльные сгинут на песчаных берегах, а ты сам не сможешь сюда прийти, ведь эта Нить не подчиняется воле драконов.
Дом, толком не рассмотренный мной изнутри, снаружи выглядел вполне обычно, как выглядит добрая половина сельских строений в Западном Шеме, — добротный, не особо громоздкий, но просторный, можно даже сказать, простирающийся, потому что недостаток высоты успешно восполнялся протяжённостью. Деревянные стены, деревянная же крыша без следа морения... А впрочем, нужны ли на берегах серебряного озера хоть какие-то ухищрения, призванные сохранить дело рук человеческих на долгие годы? Здесь никогда не идут дожди, не сменяются времена года, не живут ни звери, ни насекомые, да и люди нечасто заходят. Даже кровь не смогла ржавчиной разъесть кандалы. Всё, что окажется в стране белого и чёрного, сможет существовать вечно. При одном условии. Ecли откажется от своей свободы в обмен на чужую.
Шурх, шурх, шурх. Белый песок, белое небо, вечный свет незаходящего, но невидимого солнца. Должно быть, здесь невыносимо скучно жить... Бедняжку стоило бы пожалеть. Вот только она сама, похоже, жалости не знает, потому что всё ускоряет и ускоряет шаг, словно стремясь побыстрее... Добраться до кромки леса.
Лес? Откуда он взялся? Ещё минуту назад впереди висело неподвижной кисеёй всё то же белое марево, а теперь через него просматриваются тонкие росчерки стволов и веток. Безлистных, но вполне настоящих, а это значит... Мы идём к границам Нити.
Белизна песка постепенно переставала быть девственной, принимая привычный глазу грязно-жёлтый оттенок. Под ногами стали попадаться кусочки коры и шишки, а ветерок, показавшийся мне сейчас подарком богов, принёс с собой ароматы соснового леса, под сень которого наша процессия и ступила, встречая рассвет. Впрочем, восходящее солнце пряталось где-то за частоколом шершавых стволов, оставляя на нашу долю одну лишь мерцающую серо-розовую дымку, в которой можно было заметить и рассмотреть очень многое, но только не того, кто умеет прятаться. Только не лесного эльфа.
Он вышел из-за сосны и остановился, как будто ожидая следующего шага от нас. Высокий, обманчиво хрупкий, как и все его сородичи, похожий на них и всё-таки другой. Если эльфы бывают измождёнными, то перед нами стоял именно такой. Не просто стройный и тонкий, а до сухоты жилистый и странно одетый или, вернее сказать, раздетый. Обычно длинноухие трепетно относятся к своему телу, и хотя оно уязвимо куда менее человеческого, не пренебрегают одеждой, особенно живя в лесу, а этот был обнажён по пояс и бос. Истрёпанные штаны, едва доходившие до колен, грозили в скором времени рассыпаться прахом, как, судя по всему, поступили остальные предметы одеяния, но их обладатель, видимо, был погружён в иные заботы, о чём свидетельствовали и зеленоватые то ли от природы, то ли от ниточек мха свалявшиеся космы, спускающиеся до самой земли. Чтобы расчесать их, понадобился бы не один день, а ещё проще было бы всё состричь наголо и отрастить снова. И уж совсем неуместным выглядел на голой груди серо-рыжий меховой воротник. Память о прежней роскоши?
— Прошу прощения, я немного задержалась, — начала разговор моя тюремщица, и хотя сутью фразы было извинение, в голосе женщины отчётливо сквозило презрение, будто её собеседник не заслуживал ни вежливого обращения, ни чего бы то ни было ещё.
Вопреки моим ожиданиям эльф остался по-прежнему неподвижен и молчалив, зато его воротник вдруг заворочался, переполз на плечи, приподнялся на задних лапах, передними опёрся о затылок длинноухого и философски заметил:
— Проси прощения у себя, сладенькая, ведь наши встречи нужны тебе намного больше, чем мне.