Вероника Иванова – Один человек и один город (страница 40)

– Так заботься! Что тебе мешает?

– На половину пайка согласен? Буду отдавать. Без требований. Без напоминаний. Только если пообещаешь не трогать остаток. А если тронешь…

– Что тогда?

Кажется, заинтересовался. Особенно недосказанной угрозой.

– Не получишь ничего.

– Вылетишь из дома.

Ага, то, чего и следовало ожидать. Паучья банка затрещала по швам.

– А тебя соседи и знакомые не заклеймят позором?

Он хохотнул. Или закашлялся?

– Да куда уж больше-то? Нет, парень, я обидных слов не боюсь. В словах какая сила? Пшик один!

Очень может быть. Действие куда эффективнее. Потому что оставляет след в материальном мире.

– Мне найдется, куда пойти, учти это.

– Найдется, не сомневаюсь! – папаша Ллузи заграбастал чашку с забытым мной кофе и одним глотком осушил больше половины. – К бесноватому Эстебану? Да пожалуйста! Он у нас человек с большим сердцем. А ещё с намерениями и тоже не маленькими.

Ого. Бесноватый? Чем дальше, тем интереснее.

– И что с ним не так?

– С Норьегой? – уточнил пьяница, допивая холодную коричневую жижу. – Да все так. Просто как один раз загорелся, так и не тухнет.

– И чем горит?

Невинный вопрос, как ни странно, вызвал настороженное ожесточение:

– А тебе какое дело? Ты ж пришлый. Нашу жизнь до конца не разделишь.

Где-то я уже сегодня слышал это слово. «Пришлый». Вернее, «пришлые». И да, я не собираюсь что-то с кем-то разделять. Но каждую цепочку событий и фактов нужно прослеживать целиком, до самого завершения. До выводов. Иначе в наблюдениях не будет никакого прока – так нас учили.

– Поговорим об этом?

Он удивился. То ли дружелюбию тона, то ли самому предложению. Но отказываться не стал. Наверное, тоже любопытничал.

– Говори, раз решил.

– Сегодня я был…

Нет, пожалуй, не стоит открывать все карты сразу. Ллузи и так рано или поздно узнает, что я получил работу. А с ней и дополнительное довольствие, что особенно важно пьянице.

– Услышал в разговоре одну непонятную вещь. Про Низину и Лимбо. Что между людьми, живущими тут и там, нет никакой разницы.

– Это все знают.

Неужели? И университетские преподаватели? Почему же они молчали о подобном равенстве?

– Не потому, что они «люди». В общечеловеческом смысле и все такое. По своим… физическим качествам.

– Зачем мудришь? - Фелипе почесал небритую щеку. - Одинаковые мы. И всегда были одинаковыми.

Ну да. Большинство обитателей Вилла Лимбо не может покинуть пределы Санта-Озы. Не может подняться вверх по склонам гор. И таковы же те, кто живет в Вилла Баха. Только граница, которой вроде бы не должно быть, прекрасно себя чувствует и исчезать не собирается.

– Но откуда тогда взялось разделение?

– Вот с такими вопросами ты пришлым всегда и останешься.

Пусть. Мне в этом городе никто и никогда не был рад.

– И все-таки?

Папаша Ллузи посмотрел в чашку. Даже перевернул её, чтобы убедиться: кофе больше не осталось.

– Здесь ничего не было. Почти ничего. Хоть знаешь, где город заканчивался? Прямо за соборной площадью. Дальше набережная была. И океан. Это потом земель насыпали, уже позже, когда понадобилось беженцев расселять. Им ведь не податься было выше, а там, где теперь Лимбо… Там люди уже до того жили. Веками.

Намывные территории? Да, что-то такое рассказывали. На лекциях. Вскользь и мельком, как мало значащий факт.

– Значит, Низина совсем недавно возникла?

– Да как сказать, недавно… - Он посмотрел в окно, печально, но мечтательно. – У детей первых поселенцев уже свои дети тут выросли. Время летит быстро.

Третье поколение на подходе? Наверное, достаточно, чтобы считать место жительства постоянным, а землю родной. Я почти не помню Орлеан. Так, какие-то обрывки на фоне родительских фигур. Но вопрос в другом:

– Дети. Внуки. Это значит, семьи. А семье всегда нужен дом. Для новых детей и внуков. Но то, что здесь повсюду… Это не дома. Лачуги. Временные прибежища. Почему?

– Ты меня спрашиваешь?

М-да, не самый удачный адресат вопроса. Но можно слегка сменить тему:

– У тебя есть дети? Или были?

На меня посмотрели, как на идиота. Впрочем, безобидного.

– Думаешь, я бы тогда жил тут один?

Понятно.

– Извини.

Пьяница вздохнул. Видно, разговор зашел о малоприятных вещах.

– Я не был против детей. Никогда. Но они не хотели.

– Кто «они»?

– Мои женщины.

Сказано было с отчетливой гордостью. И пожалуй, в неё верилось. Нужно было только повнимательнее присмотреться к немолодому и давно уже переставшему заботиться о внешнем виде человеку. Но сама фраза…

– Ни одна из них? Разве не каждая женщина стремится родить?

– Мне такие не попадались.

– Даже чтобы захомутать?

Прыснул. Почти бесстрастно.

– Это смешно?

– Эх, молодость, молодость… Я ведь тоже от венца бегал. Поначалу. А потом, когда понял, что к чему в жизни, было уже поздно. Жизнь стала другой.

– В чем другой?

Он повернулся, собираясь уходить с кухни, но на прощание объяснил:

– Детей и семьи заводят, когда есть будущее. А когда его нет… Глядеть, как твой ребенок день за днем бьется о каменную стену – не всякая мать выдержит. Да и отец тоже.

Шаркающие шаги закончились скрипом петель гамака, что означало: хозяин дома вернулся на свое любимое место. А с улицы в дом тем временем поползли сумерки.

Имение сенатора никогда не знало ночи. Едва солнце начинало садиться, повсюду загорались многочисленные светильники. Только в спальне можно было ощутить темноту, если наглухо зашторишь окна. Зато тут над головой были…