Вероника Иванова – Один человек и один город (страница 29)
– Что понятно?
– Если я спрошу, кто ты и откуда, не ответишь ведь?
– Не отвечу.
– И как я сразу не догадался!
Забавно смотреть на человека, считающего, что он совершил великое открытие. И немного завидно.
– У нас здесь живет один такой же бедолага.
Он что, меня жалеет? Это ещё почему?
– Конечно, ты будешь молчать. Он тоже очень долго молчал, прежде чем признался.
Торжествующий вид действует на нервы не хуже прямого оскорбления. Но морды бить пока все-таки рановато.
– Признался в чем?
Эста откинулся на спинку стула, сияющий и одновременно почему-то слегка виновато улыбающийся.
– Мы не сразу поверили. Дикость же… Почти преступление. Но когда денег много, можно делать все, что захочешь.
– Например?
– Я понимаю, для тебя это больно. И ты ничего не мог сделать, даже если бы знал, чем все закончится.
Больно, да. Но если кто-то сейчас не начнет говорить яснее, больно станет уже ему.
– Что закончится?
Он взмахнул ладонями:
– Не беспокойся! Никому не скажу, если не хочешь. А все-таки… Кто это был? Ну хоть намекни!
Когда ни черта не понимаешь происходящее, остается только промолчать. И состроить грозную мину. На всякий случай.
– Не можешь сказать? Ну и ладно. Все равно требовать компенсацию бесполезно, потому что никаких следов нет.
Нет следов?
Или он что-то знает о случившемся, или удачно прикидывается. Но этот танец вокруг да около уже начинает надоедать.
– Чего я не могу сказать, по-твоему?
– Они пригрозили, да? Ты ведь сбежал, это сразу видно. И возможно, тебя будут искать. Хотя… Им, наверное, проще забыть о твоем существовании.
– Кому им?!
Только когда я разъяренно навис над столом, Эста снизошел до конкретики:
– Твоим опекунам. Как они обычно себя называют. Заводят себе ребенка вместо игрушки или зверушки, а когда он вырастает, выбрасывают прочь. Потому и нет никаких записей в базе: тебя взяли ещё совсем маленьким, до первого срока регистрации.
Вот у кого воображение работает. Фантазия, можно сказать, зашкаливает. Видимо, парень не в курсе, что рабство находится под запретом, особенно на экваторе, как старейшей родине этого постыдного для человеческой культуры явления. Что творится в других частях света, трудно сказать: официальные новости редко сообщают правду. Соуза тот же. Возит куда-то людей, значит, не все так благостно. Но в Санта-Озе и других городах… Нет, невозможно. Сенат бы такого не допустил.
– Но конечно, такими вещами балуются, скорее всего, на самом верху. И в первых рядах там, наверное, сенатор и…
Воротник его рубашки трещал в моих пальцах под весом тела, пока ноги не нашли опору.
– Ты ничего не знаешь о сенаторе.
– А ты? Знаешь?
Он не испугался. Но и не рискнул дергаться, пока я не убрал руки.
– Все, больше спрашивать не буду. Можешь молчать, сколько влезет. Лады?
Сделал кучу неверных выводов? Естественно. Только бесполезно их опровергать: все ещё больше запутается.
– Мне, правда, жаль, парень. Никто не должен жить, как вещь.
– Я не был вещью.
– Да, да, понял! Они были хорошими хозяевами, если ты так их защищаешь. Просто однажды оказалось, что ты им больше не нужен. Вот и все.
Звучит дико, но… Это ведь почти правда. Вердикт был именно таков: не нужен. Невыясненным остается только одно. Кто и каким образом привел приговор в исполнение.
– Думаешь, тебя ищут? Если да, то…
– Уфф, еле нашла… Ну ты и спрятался!
Шаль болталась уже где-то под мышками, выставляя на обозрение угловатые голые плечи. Должно быть, сползла во время бега. Зато щеки разрумянились. И вообще, по сравнению с утром и днем девчонка стала выглядеть здоровее. Почувствовала себя лучше? Ну и хорошо. Значит, не придется завтра таскать для неё воду.
А это что за сверток? Пахнет съестным. И ещё как пахнет!
– Лил?
Она вздрогнула, услышав голос Эсты. И застыла на месте, не сводя глаз с моего лица.
– Ты ходил с ней?
Вопрос ко мне?
– Да.
– Не стоило этого делать.
– Почему? Она любезно согласилась проводить меня к…
– Все пути рука об руку с ней ведут не туда, куда тебе захотелось бы попасть.
– Ты о чем?
– Эта девушка…
– У тебя свои дела, у меня свои, Эстебан Норьега. И о моих ты будешь молчать.
Она не повысила голос, даже наоборот. Говорила тихо, спокойно, уверенно. Но я мог видеть её глаза ясно, как никогда, и в этих глазах вдруг мелькнули…
Слезы?
– Ты будешь молчать.
Сверток полетел на стол, раскрываясь, а девица шагнула назад, в тень дверного проема, и только за порогом повернулась к нам спиной, чтобы тут же растаять в ночи. Под еле слышный топоток по ступенькам.
Кусочки мяса и неопознаваемых овощей, залитые соусом и завернутые в лепешку. Чертовски едко на вкус, жирно, приторно, грубо. Но от еды я не собирался требовать большего, чем насыщение. По крайней мере, сейчас.
– Если ты станешь есть из её рук…
– Я сказал, что голоден, и она меня накормила.
Эста хмыкнул. Неодобрительно.
– Ты пока не понимаешь. Не знаешь всего.
– И не собираюсь узнавать.
– Зря. Ты смелый парень, это я видел. Но есть вещи, которых стоит опасаться даже самому смелому человеку на свете.