Вероника Иванова – Argumentum ad hominem (страница 32)

– Простите, я был…

Безупречен. Пожалуй, это единственное слово, которое сейчас могу подобрать, хотя оно кажется огорчительно куцым и убогим в сравнении с реальностью.

Какие бы сказки ни рассказывали о рыцарях, одно уже совершенно ясно: это лучшие акторы, которых можно пожелать. Идеальные. Именно с такими и становится возможным то пресловутое, но недоступное чистое творчество. Когда тебе не нужно примешивать к песне заемные мысли и ощущения, стараясь помочь и направить. Когда ты можешь просто петь. Для себя и всего мира разом. А рыцарь… Рыцарь сам найдет в твоей песне, что ему нужно. Без неуклюжих и навязчивых подсказок, ради заучивания которых приходится проводить долгие часы, дни и месяцы за занятием, которое правильнее всего было бы называть слежкой. Как бы обидно ни было.

При всей своей схожести люди все-таки разные. Самое бесячее, когда эта разница даже не в полшага, а в толщину волоса, и то, что легко и эффективно срабатывало на одном, хоть бухай в другого со всей дури, ничего хорошего не получится. Снести к чертовой матери прохудившееся строение? Не вопрос. Великой силы не надо, а ума потребуется и того меньше. Вот чтобы укрепить, залатать, подновить – уже потребно искусство. А ещё много дурной собачьей работы по ловле чужих взглядов, вздохов и жестов в попытке понять: где же кнопка, черт её задери? Где рубильник, которым можно вернуть свет в комнату, заваленную всяким дерьмом? Потому что если переть наобум, самому ноги поломать недолго. А потом – долго и нудно лечить расстроенную нервную систему и не менее расстроенные чувства.

Конечно, так не со всеми случается. У кого шкура мехом внутрь, тому проще. Правда, высот тихим сапом в профессии не достигнешь, но сдались они, высоты эти… Иногда искренне хотелось перестать вникать и вживаться. Даже не иногда, а часто. Особенно в последнее время. Хотелось спокойствия и уверенности, тихого такого болотца, теплого и сумеречного, с ковром ряски и ленивым кваканьем по периметру. Хотелось зажить, в конце концов, своей собственной жизнью, а не переживать и пережевывать раз за разом чужие проблемы. Но каждый новый и следующий раз все начиналось сначала, и это было лучше, чем гулкая пустота остановок.

Потому что ничего «своего» я никогда не знала. Да, в моем распоряжении мириады картинок чужих жизней, разной степени счастливости, как говорится, только выбирай. Но какой смысл выбирать из того, что уже однажды пережил? Зачем это нужно? Я же не хомяк в колесе, право слово. И комплекция не та, и устремления.

Зато теперь только и остается, что перекатывать во рту послевкусие простодушно-циничного: за что боролась, на то и напоролась.

Я ведь нашла эту его кнопку. Наугад. На ощупь. Одними смутными ощущениями. И надавила со всей силы. А он… Оказал ответную любезность. Нашел такую же кнопку в глубинах меня. И это было вовсе не «туше», как сказали бы любители красивых и малопонятных слов. Это был удар наповал. Удар, вознесший меня в небеса, тогда как мог бы и…

Как у него это вообще могло получиться, если я сама себе призналась в своих желаниях буквально вчера? Да и то сильно сомневалась. До того самого момента, когда взлетела.

А ещё полет не был совсем уж свободным. Потому что сначала мне разрешили взлететь, а потом не позволили упасть: осторожно поймали и вернули на грешную землю. И это меня настолько взбесило, что…

– Я сильно тебя помяла?

На такой вопрос ведь можно ответить сотней разных способов, от забавных до тех, что едва удерживаются на грани приличий либо оскорблений, и, клянусь, я была бы искренне рада даже чему-то подобному, но мои представления о прекрасном разбились о суровую правду действительности.

Парень вскинул голову, словно обрадовался, что на него обратили внимание, наткнулся на мой взгляд, почему-то снова потух, внутренне вздохнул и бесхитростно ответил:

– Критических повреждений нет.

В нем вообще есть хоть что-нибудь человеческое? Простое, естественное, дурацкое, наконец?

– Тебя мама не учила, что с девушками иногда нужно просто немного пофлиртовать?

Отвел взгляд, чуть помолчал и ответил ещё бесцветнее:

– Нет.

Черт, черт, черт. Я явно что-то делаю не так. Или вообще все, с самого-самого начала. Потому что просто не знаю, как нужно, но что гораздо страшнее, не могу почувствовать.

Даже самый наглухо закрытый клиент всегда чем-то связан с внешним миром, и пусть на поиски лазейки иногда уходит тьма времени, ты все равно ощущаешь, пусть и где-то за границами сознания: она есть. Хотя бы тонюсенькая волосинка. А здесь… Добро бы, что-то было оборвано, разрушено, сожжено. Тогда бы я справилась. Отреставрировала бы в лучшем виде. Но на пустом месте строить можно только с нуля, и то, если местный лендлорд позволит, а он…

Ему это не нужно. Вот прямо сейчас совершенно точно нет. А если вдруг понадобится, то размениваться по мелочам не станет, уж это я ощутила сполна. Всем своим естеством, что называется. Значит, либо нужно отважиться на очередное полное погружение, либо поджать хвост и убраться восвояси? Так себе выбор, конечно. Но, без спора, честный, потому что с той стороны происходит ровно то же самое.

Решиться? Распахнуть себя снова?

Дверь ангара зашелестела и сдвинулась, пропуская внутрь полосу солнечного света и увесистую фигуру, которая направилась прямо в нашу сторону.

Судя по костюму и габаритам, кто-то из охранников или прочей местной шушеры. Может, просто взглянуть, есть ли кто живой, может, упокоить уцелевших. Ну, это не проблема, можно легко сбить ещё на подлете, если понадобится. А пока ведет себя вежливо, пусть живет безмятежно.

– Мадам, с вами желают поговорить.

Давно пора. Ещё час назад можно было нарушить наше импровизированное уединение, никто не пострадал бы. С другой стороны, проявленное уважение тоже стоит уважить.

Я оперлась ладонью об пол, собираясь подниматься, но не успела охнуть, как меня подхватили, подняли и поставили. О, эти крепкие мужские руки… И вовсе не надо было вот сразу же их убирать с моей талии! Понимаю, не особо привлекательное место для приложения усилий, но… Нет, не буду пока привыкать к хорошему. Успеется, если сложится и срастется.

А поговорить нужно, ой как нужно. Потому что без ответов никуда, нам обоим. Причем неизвестно даже, кому это нужнее в итоге, мне или ему.

– Значит, так. Разговор у нас с тобой будет, но попозже. Сначала определюсь кое с чем. Подождешь?

Он кивнул, то ли равнодушно, то ли просто бесстрастно.

– Никуда не уходи!

Пожал плечами, снова сел на пол, теперь уже поближе к стене, и сплелся узлом: подтянул колени к груди, обхватил руками и спрятал лицо в рукава, окончательно став похожим на горку хлама, выброшенного за ненадобностью. Даже не посмотрел, как я шлепаю к выходу, бука.

За дверью было солнечно, ярко, тепло и вообще жизнерадостно. Потому что за полдень. А начинали мы дай бог памяти… Поутру. Ещё кое-где туманы лежали.

А сейчас все цвело совсем по-весеннему. Все, кроме выражения лица саранчи, которая волей случая приходилась мне сестрой по ремеслу.

– Ну ты и дура.

Как бы на язык ни просилось закономерно ответное, я позволила себе только улыбнуться. Во весь рот.

Дура, конечно. Зато счастливая, хотя и порядком озабоченная. То есть, озабоченная порядком. В том смысле, что нужно поскорее все упорядочить, и ощущения, и мысли.

– Оно того стоило, его ломать?

А ещё я – дура исключительно везучая, если все недавнее цирковое представление так легко было списано вполне себе опытной песенницей на несчастный случай. Но пожалуй, со стороны именно так и могло выглядеть. Слишком сильно нажала, передавила, где не надо, и вуаля!

– Если я слышу в чьем-то голосе зависть, наверняка стоило.

Она выдохнула с таким негодованием, что чуть не сдула меня с ног:

– Ты же не девчонка и должна понимать…

И я таки понимаю.

Акторами не становятся по доброй воле и искреннему согласию. Разве лишь из чувства всепоглощающего отчаяния, когда от собственной свободы проще удавиться, чем принять тот факт, что мир тебя больше ничем не сдерживает и не ограничивает. Только кажется, что каждый человек мечтает стать свободным, но на деле все наоборот. Когда осознаешь, что абсолютная свобода кроме всего прочего означает ещё и абсолютную пустоту вокруг… Немногие способны перейти эту выжженную полосу, выглядящую бесконечной. Да что там, перейти! Даже ступить в гарь и золу – шаг, требующий напряжения всех сил без остатка. Проще остаться и сохранить останки себя в себе. Правда, единственный возможный способ неизменно заканчивается смертью, но именно это и есть милосердие.

Мне ведь сначала и подумалось как раз на эту тему. И я была готова если не выманить парня на свет божий, то продавить. Знаю, насилие не стоит оправдывать, ни при каких условиях. Но когда на чашу весов падает толком не начатая жизнь, я не могу удержаться.

Да, по большей части акторы – это марионетки. Безвольные куклы, которые обретают видимость жизни только под песней. Несмышленые дети, требующие постоянной заботы и присмотра. В общине со всем этим просто: куча песен и песенниц повсюду, беспокоиться не о чем. Даже если сама не уследишь, кто-то другой, умеющий и понимающий, окажется рядом. Вот только ни общины, ни прежнего общества у меня больше нет.

Если так посмотреть, я, конечно, дурила по-черному. А если он и впрямь бы сломался, тогда что? Оказалась бы на руках с совершеннолетним, но совершенно дурным дитем, которое пришлось бы таскать за собой везде и всюду. Вот Сусанна бы повеселилась! Хотя, нет. Посетовала бы, посочувствовала и обязательно навязала бы свою помощь. Уж вдвоем мы бы точно справились, посменно, что называется. А если бы ещё и удалось пристроить бедолагу к делу там, где болтаюсь сама…