Вероника Иванова – Argumentum ad hominem (страница 12)
Конечно, кое в чем мужикам тут подфартило, к сожалению. Женщину гораздо легче развести на песню, в том числе и медикаментозными способами, так что, подтверждение квалификации получается довольно быстро и просто. А этих жучар взять почти невозможно, ни голыми руками, ни вооружась всеми достижениями науки и техники. Если и прокалываются, то слишком уж неочевидно и всегда могут отболтаться. Потому что песня у них остается одна и та же, от рождения и до смерти. И если не успел засечь все параметры до того, как пошел чистый звук, ни хрена потом ни до чего не догадаешься.
Радость во всей этой несправедливости только одна: как песенницы не могут гнобить друг друга своим даром, так и песенники тут не при делах. Паритет. Только обычные человеческие уговоры, договоры, уловки и угрозы.
Или игра в одного на всех любимого папеньку, как вариант.
– Дарли, дорогая! Ну проходи, проходи! Рассказывай!
Чего рассказывать-то?
– Жили-были дед и баба, пили кофе с молоком, рассердился дел на бабу, шлёп по пузу…
– Ай, баловница! – мне шутливо погрозили пальцем.
Кресла у него в кабинете удобные. Большие, мягкие, уютные. И сам он весь такой уютный. С виду. Отец-настоятель.
– Я предполагал, что ты задержишься, но чтобы настолько… Все прошло успешно?
– Обычная боевка. Почти тренировочная. Там и делать было почти нечего.
– И?
– Поработала, пошла и пришла.
– Надеюсь, к выгодному соглашению?
Если бы на мне были очки, я бы сдвинула их сейчас на кончик носа, чтобы покрасивше изобразить недоумение.
– Какое соглашение?
– Дарли!
Он сокрушенно всплеснул руками. Пока ещё не совсем дряхлыми, к тому же старательно спрятанными под плотным сукном сутаны.
– Это же семья Абруцци! Одна из самых влиятельных в наших краях, да и не только в наших.
– Не знаю, как насчет влияния, но со знаниями о современном мире у контессы явно не задалось.
– Так в чем и соль!
Он прекратит когда-нибудь сыпать восклицательными знаками?
– Дарли, ну как же так… Ведь всего и требовалось, что подтолкнуть чаши весов.
– Если вы намеревались через меня вербовать паству, надо было предупредить заранее.
– Дорогая моя, ну какая паства, о чем ты? Получив этот заказ, я сразу подумал о тебе и о том, что с самыми минимальными усилиями ты вполне могла бы…
Застолбить себе местечко в тамошнем палаццо? Ах вот оно что. Ну, спасибочки за заботу.
С его точки зрения, наверное, безупречная комбинация. И волки сыты, и овцы… Овца, то есть. Которой меня, по всей видимости, здесь считают.
И дело даже не в том, что воздействие на заказчика, пусть и ситуативное, считается дурным тоном. Проходили много раз. Почти всегда успешно, кстати. Но навязывать себя человеку, который с первого же взгляда провел черты и границы? Только если ради чувства собственного злорадного удовлетворения. А это невыразимо скучно. По крайней мере, становится таковым спустя… Да почти сразу же, как получен результат.
Если бы она взглянула на меня тогда ну хоть чуть-чуть иначе…Ну хоть капельку. С вопросом или интересом. Тогда что-то могло бы получиться.
– Проехали.
– Дарли!
– Ну не шмогла я, не шмогла. Протупила. Нижайше прошу прощения.
Он пожевал губами. Скорее всего, недовольно или разочарованно, хотя общая благость с лица, конечно не уходила. И это раздражает намного больше всего остального. Когда знаешь друг друга большую половину жизни, такие игрульки, как по мне, выглядят почти неприлично.
– Ничего, ничего… Есть у меня на примете ещё кое-какие варианты.
Если настолько же пафосные, проще отказаться сразу. Потому что все эти высокопоставленные существа…
– Отец-настоятель!
Возникший на пороге служка из секретариата выглядел так, будто самолично и только что встретил конец света. При том, что всего лишь держал на вытянутой руке лист бумаги. Правда, бумаги зачетной: плотной, нарочито желтоватой и разукрашенной какими-то вензелями.
– Что случилось, сын мой?
Служка попытался было переложить свои чувства на слова, но не справился, а потому бумага была пронесена через весь кабинет и положена на рабочий стол в полной тишине и с превеликой осторожностью, аки ядовитая змея.
Отец-настоятель пододвинул лист поближе к себе и начал водить взглядом по строчкам. Водил долго, с заметными остановками и даже некоторыми паузами для явного ухода в себя. А когда закончил чтение, растерянно воздел очи в мою сторону.
– Дарли, дорогая…
– Чегось?
– Не будешь ли так любезна пояснить, какую именно работу и как ты выполнила, если контесса Абруцци обвинила тебя в совращении своего несовершеннолетнего сына?
И вот теперь я, наконец-то, почувствовала.
Как моя левая бровь начинает карабкаться на лоб. Все выше, и выше, и выше.
Глава 3. Гора родила мышь.
Я очнулся вместе с приступом то ли чиха, то ли кашля, но такого конкретного, что меня согнуло пополам, заставляя сесть, а потом снова распластало по лежаку. Ровному и…
По поводу температуры окружающего мира кожа не чувствовала совершенно ничего. Даже кафель на стене, выглядящий почти ледяным, при прикосновении не пожелал сообщить о себе хоть что-то сверх визуальной составляющей. Если приплюсовать сюда же химический привкус вишни на языке, за выводом далеко ходить не надо. Можно даже вовсе не шевелиться.
Консервация, значит? Осталось понять, зачем и о чем эта заморочка.
Несомненное удобство только одно: полный пофигизм относительно внешних условий. Правда, по итогу все обычно заканчивается кучей синяков, и это только в случае, если будешь крайне внимательным. Расслабишься больше допустимого – сам себе злобный дурак.
Жаль, нет способа определить, как сильно меня накачали. Потому что внутренние ощущения беззастенчиво врут. Может, обошлись стартовой дозой, а может, вкатили по полной. Но в любом случае двигаться сейчас лучше медленно и печально, чтобы не порваться. А то было дело. И если тогда сшили хоть на живую нитку, но оперативно, то в сложившихся обстоятельствах вполне могут надолго оставить без скорой помощи. Тем более, обстановка располагает.
Комната, выложенная кафелем по всем направлениям. Не припомню таких помещений в Управлении. Даже в тех же изоляторах дизайн хоть и промышленный, но все же обитаемый, а здешний навевает какое-то совсем не жилое настроение. И живописно раскиданные сеточки трещин тоже. Довольно прозрачно, скажем так, намекают. А если повернуть голову ещё больше и скосить глаза, можно разглядеть в полу желобки и прекратить, наконец, задаваться глупыми вопросами.
Хотя, чем тогда вообще заниматься? Например, все-таки попробовать поменять положение тела на более пригодное для осмотра этого же самого тела, благо, ничего не мешает: как раздели для проведения предписанных процедур, так и оставили.
Синяки… синие. Значит, в отключке я пробыл достаточно долго. И следы датчиков уже даже не красноватые. И звездочки от инъекторов. И дырки в венах. Если со мной что-то и творили, то немалое количество часов назад. Видимо, сразу после шокера. А потом внезапно спохватились и вспомнили, что мне, вообще-то, полагается полный покой?
Ну, чисто технически место спокойное, не поспоришь. Предположения, которые по его поводу возникают – это, как говорится, мои личные проблемы. Как, впрочем, и все остальное.
Так, в положении сидя чуть освоился. Теперь можно попробовать повернуться и спустить ноги на…
Наверняка красивая была стопочка. И какой-то аккуратист ведь озаботился, а толку? Чтобы я небрежным движением ноги разметал комплект формы по полу?
Курсантская. Новехонькая. А как там с опознавательными?
Нет, наклоняться не надо. Было. Придется снова прилечь и ноги обратно на лежак, пожалуй, лучше не закидывать. Значит, боком.
О, с этого ракурса можно смотреть на дверь. Тоже тихую и спокойную. Без какой-либо фурнитуры и даже вроде без смотровых приблуд. Скрытые камеры по стенам, стало быть? Скорее всего. Должны же все мои вялые перформансы как-то и кем-то наблюдаться. Хотя, может и не должны. В медчасти проводить наблюдение куда проще, да и эффективнее, с их-то аппаратурой. Говорят, при особом усердии могут даже отдельные мысли отлавливать. Но видимо тех, кто меня сюда притащил, интересует что-то совсем другое. И учитывая любезно оставленную одежду, когда я изволю её на себя натянуть, представление и начнется.
Не, понять их можно. Одевать меня, как куклу, явно никому не сдалось, а если смогу справиться сам, особенно со шнуровкой, значит, здоров и годен. Поэтому полежу ещё, пока никто не гонит.
Хотя, сомнительно, что будут гнать, если поверх компресса накатили консерву. Скорее, возьмут измором, им-то торопиться некуда. Тут уж мне лучше не тянуть никого за хвост, иначе госпитализация будет обязательно, и очень неприятная.
Они знаю, что я знаю, что они знают, что я…
Так, голова снова успешно закружилась. Впору вообще гнать из неё любые размышления. Я бы так и сделал, если бы можно было сосредоточиться хоть на чем-то. Но навязанная скудость ощущений совсем не помогала расслабиться.
Хорошо понятно только одно: ничего простого в сложившейся ситуации нет. Иначе обошлись бы без этой заковыристой церемонии. То ли шахматная партия, то ли какой-то странный танец, где каждый по очереди должен сделать полагающееся ему па. Намеки, нюансы, детали. С расчетом на явное понимание с моей стороны?