Вероника Горбачева – Иная судьба. Книга 2 (страница 8)
***
Утомительные разбирательства подходили к концу. Оставалось последнее дело.
Герцог объявил перерыв на четверть часа. За это время должны были увести осуждённых, доставить нового обвиняемого, проветрить зал суда, а главное – предоставить заседавшим время на небольшой отдых и удовлетворение насущных телесных надобностей, ибо даже такая мелочь, как хотение по малой нужде или неприятное ощущение под ложечкой от голода могли дурно повлиять на непредвзятость приговора. Никто не должен иметь повод обвинять его светлость и судий, что основанием сурового решения послужило несварение желудка или иная прозаическая причина. Fiat iustitia, et pereat mundus! Пусть свершится правосудие, даже если мир рухнет! Только так и не иначе.
Жильберт отпил прохладной воды из фляги, поднесённой верным капитаном Винсентом. Вина он себе позволит, лишь вернувшись в Гайярд, сейчас же ничто не должно туманить голову. Чересчур полный желудок также отвлекает, а потому его светлость позволил себе лишь простой солдатский сухарь из запасов того же капитана. Поднялся на самый верх ратуши, полюбовался с балкона на вечерний город, крыши и шпили, тающие в сумерках, вдохнул полной грудью. Отхлебнул из фляжки – запить застрявшую в горле крошку.
– Как же так можно! – довершил вслух то, что думал. – Уродовать детей, творить из них монстров, карликов на потеху вельможам и толпе… Детей, Винс! И, заметь, половина из этих компрапеконьосов с виду почтенные люди, причём образцовые семьянины, любящие родители, снисходительные мужья и заботливые дети. Что не мешает им скупать чужих чад и ставить над ними страшные опыты. Для них это дело ничуть не хуже иного, приносящего прибыль. Вот что страшно. И ведь это уже вторая шайка в Галлии, а могут быть ещё! Эти – заезжие, но как бы они ни оставили здесь местных преемников…
– Я подумаю над этим, – сдержанно ответил Модильяни. – Вместе с Максимилианом.
– Вот-вот. С ним. Без нового закона здесь не обойтись, поэтому… думайте. Через неделю жду. Винс…
– Да?
– Ты не задумывался ещё и над тем, что хватит тебе капитанствовать? У тебя слишком хорошо получаются дела иного толка.
– Иногда нужно дать себе встряхнуться в бою, ваша светлость. К тому же порой куда полезнее увидеть ситуацию своими глазами, а не через донесения. Для этого, кстати, вы меня и гоняете по всей Галлии… Нет, я своих ребят не брошу. Иначе заплесневею и покроюсь архивной пылью, если отдам всего себя вашим поручениям. Глоток свежего воздуха тоже иногда нужен.
– Ты прав. – Герцог вновь глубоко вздохнул. – Глоток воздуха… – И вдруг улыбнулся. – А давай мы тебя…
– Только не надо говорить, что мы меня женим, – поспешно добавил капитан. – У вас свой воздух, у меня свой, ваша светлость. И наличие в нём женских ласк и домашнего уюта для меня пока необязательно. Ещё не созрел для уз.
– Хм-м-м… – благодушно протянул герцог. – Посмотрю, как ты запоёшь через месяц-другой… Пигмалион.
– Попрошу без намёков. Я искренне симпатизирую госпоже Доротее, но это чисто дружеский интерес.
– И исследовательский…
– Ну, разумеется.
– Посмотрим, Винс, посмотрим… Что ж, пора возвращаться. Что у нас там напоследок?
– Дело об отравительнице из Роана.
Его светлость, взявшись было за перила лестницы, замедлил шаг и нахмурился.
– Отравительнице?
– Вдове некоего купца Россильоне вменяют в вину отравление мужа, причём не случайное, а подготовленное заранее, иначе говоря – умышленное. Что усугубляет преступление. Обвиняет брат покойного, тоже из купцов, но не столь удачливый в делах. От него поступил донос, что неоднократно он, якобы, наблюдал ссоры брата с супругой, которая и в обычной жизни не отличалась кротостью характера. Впрочем, в роковой день, да и за целую неделю до этого, она вдруг притихла, стала добра и миролюбива, и вся её строптивость куда-то подевалась. По словам брата покойного, он уже тогда начал что-то подозревать.
– Продолжай.
Его светлость, не торопясь, спускался по лестнице. До первого этажа, на котором располагался зал судебных заседаний, оставалось ещё пять пролётов, времени на предварительное ознакомление с делом должно было хватить.
– В день годовщины свадьбы госпожа Фотина…
– Фотина?
– Да, в крещении. До этого – Фатима. Удачно подобрали имя, не правда ли?
– Постой, так она что же – из эмиратов?
– Хуже: из Османии. Муж-то, хоть и купец, не любил сидеть в лавке, предпочитал за редким товаром ездить сам. Этому сословию только открой границы – сразу торговать едут. Вот его и занесло на Босфор, как раз после заключения мира. Увидел, будучи в гостях, хозяйскую дочь-красотку, потерял голову, тут за него и наш посол похлопотал: дескать, скрепление союза двух держав, экономические связи… беспошлинный ввоз-вывоз… Папаша-то невестин тоже из торговцев, свой интерес в этом браке оценил. Вот и привёз с собой Россильоне редкость, диковинку; окрестил, обвенчался, всё честь по чести…
– Чтоб его черти взяли… Не мог выбрать жену где-нибудь поближе. И что – неужели, действительно, строптива? Это восточная-то женщина?
– Говорят, встречаются среди них и такие. Впрочем, показания безутешного брата несколько расходятся со словами прислуги, которая в один голос твердит, что госпожа, хоть поначалу и робкая, затем осмелела, домом руководила твёрдо, но без особого принуждения. Без надобности никого не наказывала, с хозяином была ласкова, только сильно ругалась, когда попивал, потому что по мусульманским законам винопитие запрещено. А как торговому человеку не спрыснуть с компаньоном сделку? Да вот незадача: красавица жена на нюх не выносила хмельного духа, а последний месяц её вообще мутило от всяких запахов.
– Вот как…
– Да, последний месяц. Оттого иногда срывалась на попрёки. Потом, конечно, они с супругом мирились, как голубки, только это уже наедине, а вот ссоры-то случались у всех на виду. Что дальше? На годовщину свадьбы Россильоне накрыл богатый стол, созвал к обеду родственников и друзей, намереваясь огласить какое-то важное событие. Вопреки своему обыкновению, госпожа Фотина сама преподнесла мужу кубок вина: по традиции семейных обедов. Все это видели. Спустя несколько минут господин Россильоне побледнел и схватился за живот. У него начались сильнейшие колики. В числе приглашённых оказался докторус, молодой, совсем юный, но вроде известный. Настойка опия, рекомендованная сим восходящим светилом от медицины, утишила страдания больного…
– Конечно. Он снял симптомы, но не убрал причину боли.
– Совершенно верно, ваша светлость. Когда колики стали невыносимы и начались судороги, вдобавок – показалась кровавая пена на губах, господин докторус из чувства сострадания дозу опия удвоил.
– Или утроил…
– Уже неважно. Жертва скончалась в забытьи, не приходя в сознание, и, по крайней мере, без лишних мучений. К лекарю претензий никаких не выдвигалось. Да и к супруге… поначалу. Вино было настоянным на абрикосах и, как оказалось, перестояло, а известно, что в таких случаях из косточек начинает выделяться ядовитое вещество. По счастью, никому из гостей не довелось отхлебнуть того напитка – из-за крепости, в Роане привыкли к более лёгким винам, а этот бочонок излюбленной настойки хозяин дома держал сугубо для себя. Вроде бы, дело ясное. Но вот сразу после похорон, зайдя к вдове, дабы предварительно обговорить условия опекунства над наследством брата и овдовевшей жёнушкой, молодой Россильоне обнаружил в комнате последней…
– Минуту. В комнате? Он что – ввалился к ней в спальню? К вдове?
– А что, на правах родственника нельзя заглянуть в спальню невестки? Он так и пояснил. На комоде вместе со склянками всяческих восточных благовоний и женских притираний стоял ещё один флакон, показавшийся нашему зоркому обвинителю слишком подозрительным. Тёмного стекла, грубой формы, чересчур простой, так и бросающийся в глаза. Дура вдова, по словам купчишки, на вопрос, что за недостойный предмет затесался средь красивых безделушек, вдруг отчего-то перепугалась. Слово за слово – купец позвал эконома и двух слуг и при них влил полфлакона в пасть хозяйской собачки. Та сдохла с кровавой пеной на губах. Вдову арестовали. В особую вину ей ставят ещё и то, что о смерти собачки она скорбела больше, чем по мужу. Dixi. Я сказал.
– Я услышал, – мрачно отозвался герцог.
Винсент, как всегда, уложился с предварительным докладом в отведённое время. Недолгий путь от лестницы по широкому коридору до дверей зала заседаний Жильберт д’Эстре думал, анализировал, решал… Но не был готов к тому, что, едва переступил порог зала, как в ноги ему бросилась женщина. Обхватила грязными голыми руками его сапоги, простёрлась ниц, рассыпав по полу давно нечёсаные лохмы.
– Милосердия, мой господин, прошу!
Умоляюще глянули полные слёз чёрные глаза, прекрасные, но запавшие и обведённые тёмными кругами. На скуле желтел застарелый синяк, на шее и смуглых плечах – несколько свежих, будто от пальцев. Герцог отстранился – не из брезгливости, а дабы рассмотреть обвиняемую лучше. Воспользовавшись этим, двое стражников ловко вздёрнули несчастную с колен.
– Оставить! – рявкнул сзади Винсент. Вовремя, потому что один из стражей размахнулся для подзатыльника. – Сам виноват, упустил, раззява. Я с тобой ещё разберусь. Отвести на место!