Вероника Горбачева – Иная судьба. Книга 1 (страница 2)
Значит, как бы ни хотелось унести ноги, подниматься надо было не спеша, аккуратно. Кто знает, какая у неё там рана, вдруг откроется, и пока до дому доберёшься – кровью истечёшь. Сейчас-сейчас…
Окошко-то махонькое, пустое, даже пузырём не затянуто; просто дыра, прорубленная под крышей; отсюда, с пола ничего из неё не разглядеть. Можно только понять, что день на дворе, да в разгаре. Птицы щебечут, деревья шумят… Да ведь много деревьев-то: вот пронёсся ветер – и сразу мощно зашелестела листва да мелкие осыпающиеся ветки. А где-то неподалёку отчётливо прохрюкал кабан, ломясь, похоже, через кусты, а вслед за ним затопали, завизжали кабанята. Хрюканье постепенно отдалялось, стихало. Неужто она в лесу?
В груди противно тряслась какая-то жилка. Оставаться на месте было страшно, бежать – ещё страшнее. Как её сюда занесло? Почему она спала, да так крепко, что даже не почувствовала, как ударилась? Немыслимо!
И вдруг, похолодев от догадки, Марта едва не завыла в голос. Да ведь не сама же она себя так, по затылку-то приложила; не иначе, сзади огрели! Вот как раз, когда она решила угол срезать и побежала краем леса – кто-то выскочил из кустов да жахнул её дубиной или палкой, много ли девке надо? Ведь поговаривали, что неподалёку разбойничья шайка промышляет по ночам. А её, дуру беспечную, аж белым днём отловили, прихлопнули, затащили сюда и наверняка снасильничали – чего ещё от плохих людей ждать. Ладно, хоть не убили…
Она всхлипнула и тотчас в страхе зажала рот ладонью. Не реветь! Ни за что, вдруг
Марта перевела дух.
Что же делать?
Уже понятно, самое дорогое, что есть у девушки, она потеряла. Свершилось. Значит… хватит размазывать сопли. Ей, бесправной сироте, рано или поздно не миновать было такого позора. И без того удивительно, сколь долго она себя сохраняла, обидно только – для кого? Охохонюшки… Однако нечего теперь рассиживаться, пора как-то возвращаться и хорошо бы – хоть с виду нетронутой, тогда, глядишь, никто ни о чём не догадается. Ну, опоздает, попадёт под тёткину ругань, останется без обеда… потерпит, ничего страшного. Придумает по дороге, что наплести.
Главное – жива. Спасибо, Господи, что хоть от смерти сберёг!
Куда же всё-таки посылала её тётка Джованна? Кажется, что-то забрать и кому-то принести. А она вот вернётся домой с пустыми руками, потому что даже ума не даст, чего от неё хотели. Запилит тётка-то, ох, запилит, что без ничего пришла, а ещё больше осердится, ежели платье будет попорчено. Цело платье-то? Не порвано? Без пятен? А то выставит сейчас всем напоказ свой грех невольный, и тогда уже ни дядя, ни пастор не помогут, никто не посватается. А не прикроешь позор замужеством – пойдёшь по рукам. Значит, нельзя, чтобы люди хоть что-то заподозрили.
Марта в очередной раз попыталась приподняться – и замерла, прислушиваясь к себе. Странно… Девушки говорили, что после близости, особенно в первый раз и не по согласию, здорово всё болит – и переднее место, и заднее порой, поэтому она уже приготовилась к новой боли, которая, как иногда бывает, когда притерпишься, о себе не даёт знать, а чуть двинешься – и вот она. Оказывается, зря. Ныла разве что зашибленная голова, но это – не позорно, это можно как-то объяснить. И к неприятным ощущениям добавилось одно: при глубоком вздохе дышать было… несвободно, будто её чем-то тесно перепоясали, да и грудь замотали. А вот женское место – нет, не болело ни капельки, ни саднило, ни жгло. И… сухо там было, ей-богу, сухо… Марта, хоть и девушка нетронутая… была, до сего дня… но наслушалась про эти дела от подружек, да и трудно в деревне жить – и не знать, как
В затылок снова стукнуло. У неё было странное состояние – и понимала всё, и словно её уносило временами куда-то. Тошнило. Попить бы…
И всё же – обесчестили её или нет? Убедиться, что и впрямь осталась невинной, можно было лишь одним способом – проверить, нет ли на известном месте и на ногах крови. И на юбке особенно, а то ведь вот оно, позорище… Она потянула на себя подол – и ахнула, только сейчас поняв, во что одета. Вместо привычной грубой холстины замызганного повседневного балахона рука смяла нечто гладкое, белое, приятное на вид и на ощупь, так похожее на господские платья, в каких щеголяла баронская племянница и её редко наезжающие гостьи. Однажды Марте случилось с ней встретиться, с племянницей-то, когда обе ещё соплячками были, то-то нагляделась… Впрочем, маленькую баронессу никто не посмел бы назвать соплячкой, даже собственный злющий дядя, чтоб ему…
Со страшным бароном было связано что-то нехорошее, но память Марты снова напрочь перемкнуло. Да и не до того стало. Разволновавшись, она кое-как приподнялась на коленки, затем, наконец, встала во весь рост, хоть её и вело малость на сторону, и оглядела, ощупала себя, как смогла. От увиденного совсем поплохело.
Наряд, оказавшийся на ней каким-то чудом, и впрямь был господский: из самого что ни на есть атласа, затканного белыми розами. Края коротких, чуть ниже локтя рукавчиков, пенились кружевами, а на широченные юбки пошло столько материи, что можно было бы, пожалуй, нашить рубашек и штанов для всех Мартиных двоюродных братцев. Жалость-то какая: юбки-то все белые, а по низу грязью уляпаны… Дура, себя пожалей, в сердцах одёрнула Марта и снова взялась было за подол, как вдруг на левой руке ослепительно вспыхнула, попав в луч света… звезда. Так ей показалось. Нервы, и без того натянутые, не выдержали, и Марта взвизгнула и затрясла кистью, словно на пальце у неё засел мохнатый паук-крестовик. Прозрачные, как вода, грани звезды, обрамлённой махонькими лучистыми брызгами-камушками, переливались на солнце всеми цветами радуги, так и крича о своей бешеной стоимости, оттягивая собой и тяжёлой вычурной золотой оправой руку к земле. Не в силах отвести от этого страшного богатства взгляд, Марта тихонько заскулила. Она-то, простота, боялась, что её изнасиловали, а всё, оказывается, гораздо хуже! Так плохо, что дальше некуда!
Девушка в отчаянии пыталась снять кольцо, но то будто заколдовали: оно лишь обдирало кожу да больно кололось оправой, словно ярясь из-за того, что от него добровольно отказываются. Да ведь никак нельзя его на себе оставлять! С потерянным девичеством ещё можно жить, но c чужим перстнем, да таким богатым… Ведь теперь получается, она – воровка! Её найдут, арестуют, отвезут в городскую тюрьму, а на другой день на рыночной площади отрубят руку и заклеймят вдобавок. Жизнь кончена. Кто ей поверит? Попробуй, объясни, как к племяшке кузнеца, вечно оборванной и в лохмотьях, попала настоящая драгоценность. Нашла? А кто потерял? Господа-то все в замке живут, по селу не бродят, чтоб такие цацки случайно ронять… Получила от кого-то за ласки? Признайся, от кого; но только кто ж тебе поверит? Даже знатные сеньоры, что к барону наезжают, выбирают девок покрасивше и не таких ломак, да и расплачиваются не золотом, и не с ними. Пастор Глюк первый же уличит её во лжи. А если уж законный владелец кольца объявится…
Бежать. Домой, за кусточками, потом огородами, чтоб никто не заметил. Найти в кладовке кусок сала, натереть палец – и уж тогда кольцо снимется, непременно! Марта метнулась к низкой двери и едва не растянулась, запнувшись. С ноги слетела туфелька, тоже явно господская, беленькая, с бантами, на высоком вычурном каблучке, к которому селянки непривычны. Мало того, что на ней чужое платье – её ещё и переобули! И это не всё: подобрав юбки, Марта узрела на ногах белые тончайшие чулочки, прихваченные ниже колен подвязками.
Ей снова захотелось завыть. Куда она собралась? Домой? В господской одёже? Да уж лучше голышом! Мало того, что перстень, явно украденный, выдаст с потрохами, так ещё и каждый встречный-поперечный привяжется: откуда ты, кузнецова племянница, бежишь, такая разряженная? Кого раздела? Или прикопала какую-нибудь проезжую барышню в овраге, или сама в шайке? Люди, тут нечисто, к барону её! На суд!
Она пропала. Она пропала. Она пропа…
Сидя на холодном земляном полу, Марта раскачивалась из стороны в сторону, взявшись за голову, и в отчаянии бормотала одно и то же: «Я пропала…» Оттого и не слышала, как отряд рейтаров окружал лесную поляну с её избушкой-убежищем, как сомкнулась цепь вооружённых людей. Опытные наёмники действовали бесшумно: не бряцали оружием, не переговаривались. План поимки государственной преступницы был обговорен и вбит в голову каждому ещё с час тому назад, в деревне, после того, как местный пастушонок, оглядываясь, не видит ли кто, сообщил капитану, что, кажись, заметил ту самую беглую девк… даму, которую третий день ищут. К лесной заимке вроде как брела да спотыкалась, видать – вымоталась вся. Пастушка опросили подробнее, сунули в зубы пару серебрушек – награда знатная за десять слов – да пригрозили отобрать, если узнают, что соврал. Обговорили, как действовать: доходят без шума, смотрят, нет ли кого поблизости – вдруг у беглянки назначена встреча, хорошо бы повязать всех сразу! Не исключено, что будут выставлены часовые, ведь число сообщников неизвестно, поэтому – по сторонам поглядывать, зря не рисковать. А главное – брать всех живыми.