Вероника Горбачева – Иная судьба. Книга 1 (СИ) (страница 33)

…Мастер Эдгар изящным движением руки освободил светлейшего клиента от салфетки. Почтительно склонил голову, обозначив завершение таинства. И изобразил на лице вопрос. Герцог милостиво кивнул, разрешая говорить.

— Осмелюсь, спросить: его светлость сменил медикуса? — деликатнейше осведомился мастер. — Сегодня было на редкость легко работать. Ваш… э-э… объект беспокойства, похоже, стал меньше. Могу я узнать имя этого чудодея?

— … Вы уверены? — после паузы уточнил герцог. — Дайте-ка посмотреть.

Конечно, у мастера Эдгара был при себе предмет нелюбви его светлости. Профессионал есть профессионал: а вдруг высочайшему клиенту восхочется на себя глянуть, несмотря на устойчивое отвращение к собственному отражению? Зеркало в оправе из слоновой кости всегда находилось в особом отделении футляра для бритвенных принадлежностей.

Жильберт д'Эстре провёл пальцем по застарелому рубцу над верхней губой, обычно розовому, в минуты ярости — багрово-красному, а сейчас практически незаметному, хоть всё ещё выступающему. Под кожу внезапно словно вонзились десятки иголочек — не слишком больно, но чувствительно. Знакомое, но давно не испытанное ощущение… Он прищурил левый глаз. Привычно онемевшая щека вдруг взорвалась болью, как будто уже не ряд игл, а целый ёж прорывался наружу. Похоже, оживали нервные окончания, убитые, казалось, навсегда.

— Имя целителя я знаю, — задумчиво ответил герцог. — Но… не посетуйте, Эдгар, вам его не скажу. Предпочитаю подобных мастеров сохранять исключительно для себя.

Поклонившись, цирюльник сдержал разочарование. Жаль, жаль, у подобного медикуса он и сам не прочь поучиться. Среди его клиентуры были жертвы прошлых дуэлей, сражений, несчастных случаев, оспы — люди со «сложными», как говаривал мастер, лицами, требующими особого внимания, и далеко не все были столь терпеливы и выдержаны, как его светлость. Правда, высочайшее имя защищало Эдгара от возможных побоев со стороны раздражённых утомительной процедурой клиентов, но не могло оградить от уменьшения оплаты или энергичного негативного высказывания, задевавшего самолюбие мастера.

Его светлость вернул зеркало и изволил снять с мизинца кольцо с изумрудом.

— Хороших вестников принято благодарить, Эдгар.

И ушёл, улыбаясь, не дослушав цветастой ответной речи «мастера поющих ножей».

… Он осторожно подсел к спящей девушке. Наклонился — и нежно тронул губами её губы. И снова, как вчера, его накрыло волной аромата невинности и чистоты. Так он и думал…

— Моя, — шепнул он спящему ангелу. — Моя женщина. — И пусть только кто попробует её отнять.

***

Джеймс Вильям Гордон, посол бриттской империи, со вчерашнего утра находился в состоянии тихого бешенства.

На судьбу герцогской шлюшки ему было, в конечном итоге, начхать — с кем она только не путалась, но вот унижения и битья по носу, хоть и в переносном смысле, самолюбивый бритт не любил. Ах, как его вчера макнули, как макнули… А главное — были у него касательно Анны планы — пристроить в свиту будущего Её Величества… Король Вильям, да простится Гордону некая вольность в мыслях, дышит на ладан, вдовец, наследников после себя так и не оставил, кроме Екатерины, дочери от первого брака, что сейчас в опале… Старый венценосный упрямец не может смириться с тем, что трон займёт дочь то ли его, то ли покойного брата, по наследству от которого в своё время спешно досталась ему вдова. Но по Уложению о престолонаследии — быть королевой именно Екатерине, больше некому. Не забытой же всеми Бесс, в самом-то деле, незаконнорожденной выскочке, прозябающей ныне на задворках Уэльса, в полуразрушенном замке. Не особо-то казна тратится на её содержание, говорят, у бастардки на обед бывает порой лишь кусок оленины да полкаравая хлеба, а уж чем она кормит немногочисленную дворню — вообще непонятно.

Будущей королеве Екатерине посол намеревался рекомендовать прелестную и не особо отягощённую моралью Анну не только вкачестве фрейлины, но и первой ласточки «летучего отряда», коий нынешняя принцесса намеревалась завести, подобно своей прабабке Медичи. Сие подразделение должно было формироваться из первейших красавиц, обременённых исключительно авантюрными наклонностями и тягой к приключениям особого рода, но отнюдь не нравственными догмами. Сбор информации, влияние на государственных мужей, манипулирование — да мало ли для чего можно было использовать данных валькирий, поле их будущих битв было необъятно. Соответствующий золотой ручей, стекающий в карманы покровителей «ласточек», обещал быть весьма изобильным, и посол намеревался периодически к нему прикладываться — в меру своей скромности, разумеется.

А теперь эта почти материализованная, практически подготовленная статья доходов оказывается недоступна — из-за отсутствия его личного вклада в виде подходящей претендентки. И какой претендентки! Увести такой кус из-под его носа!

Гордон не мог этого простить, как и прилюдного унижения, пусть даже мало кто догадывался о его истинной подоплёке. А потому — после нескольких часов тайной истерики и распития в одиночку полубутылки бренди призвал одного маленького незаметного человечка. Из тех, которых весьма трудно распознать в толпе, запомнить, узнать в дальнейшем. Великим умом человечек, правда, не отличался, но на что ему ум? Главное — наблюдать, запоминать и донести сведения до хозяина. Менталист тут не годится, слишком заметен… Немаловажно было и то, что говорил пришедший без акцента, прорывающегося у многих его сотоварищей по службе, более умных, но никак не справляющихся с грассированием проклятого галльского наречия. Более того — вызванный прекрасно болтал на нескольких местных варварских диалектах и умел приспосабливаться к любой среде. Гордон умел извлекать максимальную пользу даже из таких вот скудоумных.

Приняв ледяную ванну, протрезвев, посол составил для человечка подробные инструкции. И направил в Сар. Дабы разведать, прощупать, выяснить не месте — что это за ушлая девица, о которой посол знал до недавнего времени только со слов Анны, да и то немного: что есть в деревушке, принадлежащей её дяде, девка, имеющая наглость походить как две капли воды на неё, герцогиню… Бастардка, что ли? Нечего было папаше или дяде полукровок плодить, могли бы и подумать, прежде чем семенем разбрасываться, что ни к чему это. На самом-то деле, как понял бритт, самовлюблённую бабу возмущал сам факт, что на той же земле живёт и здравствует её недозволенная копия, ест, пьёт, дышит… Даже при нулевой вероятности того, что они когда-нибудь встретятся, знание это отравляло Анне существование.

Речь-то о двойнике зашла случайно. При планировании бегства герцогини из Эстре посол сам высказал мнение, что хорошо бы навести погоню по ложному следу, подставив «куклу» — кого-нибудь в похожем платье, да ещё для пущей достоверности, подбросив улики. Ведь те, кто будут разыскивать герцогиню, получат только устное её описание, а насчёт портретов — пусть уж она озаботится перед акцией, чтобы в замке не сталось ни одного её изображения. Найти бы женщину, хоть немного схожую лицом и фигурой с её светлостью и, желательно, умом недалёкую, и такую, чтобы особо не хватились, когда исчезнет. Можно и не тратиться на подкуп: оглушил — главное, не до смерти, переодел, а там пусть запирается, доказывает, что она не та, кого ищут, улики-то налицо. Подстава эта надолго отвлекла бы погоню от настоящей беглянки и дала бы заговорщикам дополнительное время. Для чего? Всё дело в том, что, кроме основного сейфа в кабинете его светлости был ещё один тайник — в опочивальне, который тоже весьма интересовал Гордона. Но в отсутствие хозяина вход открывался лишь доверенным слугам, подкупить которых было нереально, да ещё — любимой жёнушке. Исходя из факта давным давно остывших супружеских отношений, можно было предположить, что, поскольку, более года муж и жена не заходили на половину каждого, герцог вряд ли всерьёз задумывался о возможности визита светлейшей в его спальню.

В ночь, единственно возможную для побега, Анна не успевала туда заглянуть: амулеты, направленные на обезвреживание магической защиты сейфа, действовали не более пяти минут. Чары накладывались ещё в те времена, когда герцог был в полной магической силе, и за это время почти не ослабли. Вскрыть их было нелегко, даже силами лучших магов бриттской империи. Времени хватало на то, чтобы выгрести документы, наскоро отобрать более-менее нужные, впихнуть всё назад и замести следы — дабы покражу не обнаружила прислуга, с утра пораньше наводящая порядок в хозяйском кабинете. А вот когда обнаружат — что ж, тогда рвение его светлости в поимке беглой супруги выманит его из дому, это точно. А не выманит…

Гордон импровизировал на ходу. Вот тогда и пригодится «кукла». Нужно только для страховки немного усилить производимое впечатление, но так, чтобы о наличии магии нельзя было догадаться. Аккуратно навесить толику притягательности на любой предмет, носимый долгое время самой герцогиней и пропитавшийся её природной энергетикой. Сделать из него манок, который стучал бы в головы людей: Я здесь! Это я! Вы меня нашли! И навесить на жертву.

Кто же знал, что дура Анна нацепит «кукле» собственное обручальное кольцо! Символическое освобождение от цепей, не иначе… Ох, дура… А кольцо оказалось с именной печатью — незримой, конечно, но, похоже, именно оно служило допуском в хозяйскую спальню, и не удивительно, что попытка Анны тишком пробраться в покои мужа, пока тот допрашивал в тюрьме пойманную «жену», завершилась провалом. Гордон не знал подробностей — его осведомитель, пристроенный лакеем в Гайярд, после той ночи так и не объявился.